Джон Краули - Дэмономания

Мудрецы-перипатетики {70} 70 Перипатетики — «гуляющие», «бродячие» мудрецы: так называли учеников Аристотеля, который имел обыкновение обсуждать философские и научные проблемы, прогуливаясь по афинским садам Ликея. Впоследствии так стали называть всех странствующих ученых. и чудотворцы, призыватели ангелов и златоделы в те годы сновали повсюду, переезжая из столицы в столицу, сталкиваясь друг с другом в университетских общежитиях и городских тавернах, они воздавали хвалу трудам друг друга на общем для них языке, латыни, какой бы странной и смешной ни делал ее национальный акцент для чужого слуха. Как побродяги обмениваются сведениями о том, где сегодня можно получить работу или ночлег, так и они обменивались вестями о дворах, где радостно примут их труды или, по крайности, не будут скандализированы, о князьях, которые могут хотя бы на время дать им приют и защиту.

Таким был Парацельс, сказавший, что Философ должен изучать codex Naturae, Книгу Природы, именно таким, пешим образом, одна страна — одна страница {71} 71 Из трактата «Семь защит, в ответ на некоторые клеветы его врагов» (1538, опубл. 1564), «Защита четвертая, касающаяся моих путешествий». ; в эфесе его шпаги жил дух-фамилиар {72} 72 Фамилиар — дух в облике животного, помогающий ведовству. . Таким был и Корнелий Агриппа, безостановочно колесивший по Европе со своим черным псом, преследуемый слухами и подозрениями. {73} 73 Черный пудель Генриха Корнелия Агриппы Неттесгеймского (1486–1535), полагают, стал «прототипом» Мефистофеля, который, как известно, явился Фаусту именно в этом облике. (Впрочем, фамильяром исторического Фауста тоже был пес.) Так, профессор Гейдельбергского университета Августин Лерхеймер писал: «…Корнелий Агриппа, который водил за собой дьявола в образе черного пса, и пес этот указывал и помогал ему во всем, что он хотел, и в чем он, дьявол, мог ему помочь» («Христианское размышление и воспоминание о колдовстве», 1585; пер. С. Акулянц). Враги Агриппы распространяли слухи, что перед смертью маг закричал на пуделя: «Изыди, гнусная тварь, что довела меня до вечной погибели!» — и пес, который дотоле ни на шаг не отходил от хозяина, убежал прочь, и никто его более не видел. Ученик Агриппы Иоганн Вир ( о нем см. комм. 214 ) объяснял, что песик был обыкновенным земным созданием. «Меня не перестает изумлять, как люди столь почтенные порою говорят, думают и пишут явные глупости, основываясь лишь на слухах. Пес точно был черным, средней статуры, кличку же имел французскую — Месье… и я был отлично с ним знаком, поскольку, находясь в обучении у Агриппы, не раз выводил собаку гулять на поводке… Полагаю, лживые слухи расползлись потому, что Агриппа дорожил своим любимцем совершенно как дитя (что не редкость среди людей): целовал его, сажал подле себя за столом, а ночами спал с ним под одним одеялом, после того как развелся со своею [третьей] женой». Особенно же Вир упирал на то, что Агриппа «не раз в [его] присутствии спаривал [Месье] с сукой, имевшей кличку Мадемуазель». Несколько позднее Джордано Бруно учил трем ключам силы — Любви, Памяти и Матезису {74} 74 Матезис — слово с размытым значением: греч. «обучение», лат. «математика», «астрология». В эпоху Возрождения — мистический подход к математике, рассматривающий числа как особый язык, посредством которого была создана Вселенная; у Джордано Бруно — разновидность магии, особая форма постижения мира, которая «учит нас абстрагироваться от материи, движения и времени и достигать интеллектуального созерцания умопостигаемых сущностей» (Фрэнсис Йейтс. Джордано Бруно и герметическая традиция / Пер. Г. Дашевского. М., 2000. С. 243; далее: Йейтс). Бруно, вопреки Крафту, триад избегал и четырьмя руководителями в религии называл Любовь, Искусство, Матезис и Магию («Искусство запоминания и возделывания полей фантазии, вводящее во многие новые способы и искусства разыскания, расположения и сохранения, содержащиеся в Тридцати печатях», 1583). Позднее, у Лейбница и Декарта, «Mathesis universalis» — гипотетическая всеобщая наука, основанная на математике. , — странствуя из Неаполя в Рим, Геную, Женеву, Париж, Лондон. В Лондоне Бруно встретился с Джоном Ди {75} 75 «Любовь и сон», Nati, гл. 3. Напомним: несмотря на то что встреча 15 июня 1583 г. более чем вероятна, ни Бруно, ни Ди о ней не упоминали. , как раз когда тот собрался странствовать в компании духовидца и ангела; впоследствии Бруно (по пути в Италию и смерть) еще раз встретит Джона Ди в Праге {76} 76 Что несколько менее вероятно. ( См. комм. 217 ). , златом городе, что притягивал их обоих, да и не только их. Ave, frater . [11] Здравствуй, брате (лат.).

Бродячие ученые и врачи, образованные пилигримы, беглые некроманты, конечно, торили дороги издавна, но теперь они ощутили себя не просто странниками. Их осенила идея (каждого в отдельности или сразу многих, а затем пошла из уст в уста): вместе они составляют — что? Братство; Лигу; Коллегию. Нельзя сказать, что кто-то из них основал союз, во всяком случае не в этом веке; если кто и положил ему начало, так это странник Гермес, в Эгипте, задолго до того.

Вот еще одна идея Пирса, о которой он рассказывал Бони: то, что он открыл (или унаследовал от кого-то) еще в детстве. Или нет? Дом, недвижный, как часы, которые никто не заводит, невесть как менял порядок событий в памяти Пирса, и следствия шли ранее причин. Бони предлагал Пирсу закончить книгу Крафта: нанести последние штрихи, дописать, проследить за изданием. Даже неоднократно настаивал на этом в беседах и предлагал неплохие деньги. И теперь, когда Бони был мертв, как и Крафт, его покровительство продолжалось: Фонд Расмус-сена готов был предоставить Пирсу грант на исследования, которые потребуют его поездки в Европу в поисках…

Чего? Жизни вечной; эгипетского снадобья, которое древнее братство передало из прежней эпохи в нынешнюю, — того, что так жаждал Рудольф и, не обретя, скончался. Камень, хрустальный шар вроде того, якобы принадлежавшего Джону Ди, который Крафт привез Бони, дразня старика безнадежными надеждами. Или кое-что получше. Некий уникум, не утративший былую силу, но обретший новую на пути сквозь столетия в век, более холодный, чем тот, в котором он родился. И это «нечто» вновь можно обрести теперь, в сумерках мира, рассветных или закатных. Хотите верьте, хотите нет.

Ибо так происходит во времена перехода, те времена, когда, как скитальцы начинали осознавать, им довелось жить. В такие времена мы осознаем свою принадлежность к неким давно основанным — и даже чудовищно древним — группам, общинам, братствам или армиям, о существовании которых прежде не догадывались. И понимание того, что мы братья и сотоварищи, означает еще одно открытие: мы узнаем, что братство действительно существует; означает волнение, эйфорию и даже страх перед тем, что мы будем призваны свершить, а может, и потерпеть неудачу.