Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

— Боб погиб? — спросила Петра.

Ланковский был изумлен:

— Нет!

Это был порыв, неподготовленный ответ, и Петра поверила.

— Значит, случилось что-то страшное, что у вас язык не поворачивается мне сказать. Что-нибудь с моими родителями?

— Откуда у вас такие мысли?

— Потому что вы — человек учтивый. Потому что ваши люди заменили мне билет и привезли меня сюда, пообещав, что здесь я встречусь со своим мужем. Вы же все это время, пока мы вместе шли и ехали, даже не намекнули, что я увижусь с Бобом.

— Приношу вам свои извинения за это упущение, — сказал Ланковский. — Ваш муж сел на другой самолет, летящий иным маршрутом, но он прилетает. И с вашими родными все в порядке, — по крайней мере, нет причин думать, что это не так.

— И все же вы что-то недоговариваете.

— Был некоторый инцидент. С вашим мужем ничего не случилось, он цел и невредим, но на него было совершено покушение. Мы считаем, что, если бы вы сели в первое такси, покушения бы не было. Было бы похищение.

— А почему вы так думаете? Тот, кто хочет смерти моего мужа, хочет и моей смерти.

— Да, но еще больше он хочет то, что вы носите в себе.

Только секунда понадобилась ей, чтобы понять, откуда он это знает.

— Они захватили эмбрионы.

— Охранник получил взятку от третьей стороны и позволил этой стороне похитить ваши замороженные эмбрионы.

Петра знала, что Волеску лгал насчет своей возможности определить, у каких младенцев есть «ключ Антона». Но теперь и Боб это тоже знает. Они оба понимали цену детей Боба на открытом рынке и что самая высокая цена будет за тех, у кого в ДНК обнаружится «ключ Антона», по крайней мере по мнению потенциальных покупателей.

Петра заметила, что дышит слишком часто. Не хватает еще, чтобы голова закружилась. Она заставила себя успокоиться.

Ланковский нагнулся и чуть потрепал ее по руке. Да, он видит, как я расстроена. Я не умею скрывать свои чувства, как Боб. Если только это умение — не признак отсутствия любых чувств.

Боб теперь должен знать, что Волеску их обманул. Судя по всему, ребенок у нее внутри также может быть поражен болезнью Боба. Боб поклялся, что никогда не заведет детей с «ключом Антона».

— Были требования о выкупе? — спросила она Ланковского.

— Увы, нет. Мы не думаем, что они предпримут невозможную попытку получить деньги от вас. Слишком велик риск, что их перехитрят или арестуют, — по сравнению с риском при продаже ваших детей третьей стороне.

— Тут, я думаю, риск почти нулевой, — сказала Петра.

— Наверное, вы правы. Но ваши дети будут в безопасности, если это может вас утешить.

— Чтобы из них вырастили чудовищ.

— Наверное, они не будут себя таковыми считать.

— Вы хотите сказать, что готовы выйти на рынок за одним из них, чтобы воспитать себе гения?

— Мы не участвуем в торговле живым контрабандным товаром, — ответил Ланковский. — У нас долго стояла проблема работорговли, с которой не удавалось покончить. Сейчас, если кто-то будет пойман на владении, продаже, покупке или перевозке раба, если официальное лицо поймают на потворстве рабству или работорговле, наказанием будет смертная казнь. Суд в этих случаях скор, просьбы о помиловании не удовлетворяются. Нет, миссис Дельфики, место, где мы сейчас находимся, весьма неподходящее для попыток сбыть украденные эмбрионы.

Даже сквозь тревогу о детях — потенциальных детях — до Петры дошло, что он только что открылся: «мы» — это не Сирия, а, скорее, некое панисламистское теневое правительство, которое — официально по крайней мере — не существует. Власть, переходящая национальные границы.

Вот что имел в виду Ланковский, когда говорил, что работает на правительство Сирии «иногда»? Потому что не «иногда» он работал на правительство выше сирийского.

У них уже был собственный соперник Гегемону.

— Быть может, когда-нибудь, — сказала Петра, — моих детей обучат и используют для помощи в защите какой-то страны от мусульманского завоевания.

— Поскольку мусульмане больше не вторгаются в другие страны, мне интересно, как это может случиться.

— Где-то здесь вы прячете Алая. Чем он у вас занят — плетет корзины или лепит горшки на продажу?

— Вы видите только эти две альтернативы? Плетение корзин или агрессивная война?

Но Петре не были интересны его отрицания. Она знала, что ее анализ верен настолько, насколько возможно при таких скудных данных, и отрицание в данном случае было не опровержением, а косвенным подтверждением.

А интересовал ее сейчас Боб. Где он? Когда попадет в Дамаск? Что он собирается предпринять по поводу пропавших эмбрионов?

Потому что единственная мысль, которая сейчас была ей доступна, кричала из самых глубин души: «Мои дети у него ». Не флейтист увел детей из города. Не Баба-яга заманила их в избушку на курьих ножках. Не ведьма в пряничном домике держит их в клетках и откармливает на убой. Не серые детские фантазии, не дымка и туман. Только сплошная чернота, где нет света, где даже не помнят, что такое свет. Вот где теперь ее дети.

В утробе Зверя.

Дрезина остановилась возле простой платформы. Рельсы тянулись дальше, неизвестно куда. Этот туннель мог идти в Багдад, в Амман, под горами в Анкару, может быть, под радиоактивной пустыней, чтобы выйти там, где древний камень ждет, пока пройдет полураспад полураспада полураспада смерти и паломники снова будут совершать хадж.

Ланковский протянул руку и помог Петре выйти из дрезины, хотя она была молода, а он стар. Но он себя вел с ней необычно, будто надо было обращаться с ней осторожно. Будто она была непрочной и в любую минуту могла сломаться.

И это было правдой, она могла сломаться. И сломалась бы.

«Только сейчас мне нельзя сломаться. Потому что одно семя у меня могло остаться. Может быть, оно не погибло, когда его в меня вложили, а начало жить. Может быть, оно пустило корни в моем саду, расцветет и принесет плод — младенца на коротком извитом стебле. И когда плод созреет, выйдет с ним и стебель, и корень, оставив пустой сад. А где тогда будут другие? Может быть, вырастут в чужой воле. Но я не сломаюсь, потому что этот у меня есть. Быть может».

— Спасибо, но я не так хрупка, чтобы помогать мне выйти.

Он улыбнулся, но ничего не сказал. Она вошла вслед за ним в лифт и вышла оттуда в…

В сад. Пышный, как филиппинские джунгли, на поляне которых Питер отдал приказ, который привел в их дом Зверя и изгнал их самих.

Двор был застеклен, вот почему здесь было так влажно, даже мокро. Сухому воздуху пустыни не отдавали влаги.

В каменном кресле посреди сада сидел высокий худощавый человек, и кожа его была цвета какао, как воды в верховьях Нигера, где он родился.

Она не сразу подошла к нему, а залюбовалась тем, что увидела. Облаченный не в деловой костюм, бывший уже много столетий униформой западных мужчин, а в бурнус шейха. Голова не покрыта. И бороды нет. Все еще очень молод, но уже взрослый мужчина.