Иван Граборов - Гончая свора

– Скажи мне, Эйр… – очнулся. Двадцатый наступает день и девятнадцатая ночь проходит. Обилие смертей невыносимо долго зреть. – Зачем сейчас от дома самого они сюда летят? Глазеть?

– Всегда чего-то толпы ожидают. Смертей, простого униженья, подложных сцен, но – смеюсь я горько. – никогда прозренья. Где возбужденье, возмущенье, накал и смрад преобладают, там любопытства дух их никогда не покидает.

– От нас им ничего не взять. Не предоставлю повод, довольно отдавать. Пусть спустят позади застывшую охрану – ни слова в простоте наречия я не произнесу. – о грудь он ударяет. – Хоть так оставшуюся честь уберегу.

– Поверь мне, милый Жар, узоры сердца твоего и дум высоты годятся себялюбам лишь для зависти, сползающей в отвратную тошноту.

– О да, я обратил внимание. – Дэхзаж, с огромной высоты, взирает на ничтожных своим ликом гордым, исполненным душевного страдания. – Совсем не чтут пришедшие героев из сказаний.

– Для них они, как я и ты, никто. Собрание уничижительных напоминаний. Толпа не знает их имён, не помнит лиц, обветренных в пути, и светоч храбрых глаз не воззовёт на подвиг вечно ждущих чуда.

– Наичестнейшего им всем суда.

– Суд состоится, милый Жар… – шумят в ветрах узоры клиссов дальних под ногтями. – И состоится скоро. Потерпи.

– Нам, из тех, кто сохранил рассудок, нет повода о низком на высоком слове говорить. Забыть – и то не стоит сил. – гремит цепями, а эхо долгое, от бесконечности бормочущих голов, идёт по витражам вибрационными рядами.

По случаю, приглядываюсь до бериллия барханов через надёжного стекла запор. Не утихает буря в мире сим с тех пор, как ко дворцу пришли нечистые на помыслы и дан им был решительный отпор.

Средь половинок лун, блестящих живописно от частиц, подброшенных до трубчатого покрывала облаков, угадываются очертания колонн разрушенных, а с ними рядом… Плеяда панцирей-бугров? Неужто при песках, у старого иссохшего фонтана, последний зверь изрёк посмертную мелодию телесного органа?

– Эйр, ты здесь? – следит за направлением очей. – Разглядываешь ночи свет?

Почудилось. Нельзя надолго отлучаться, он просит от меня ответ.

– И да и нет. Я нахожусь в раздумьях.

– О чём же?

– О судьбе. – приподнимаю от узоров клисса руки и дымкой возвращаюсь в зал. – Похоже найдено решение. – иль мною дирижируют полночные виденья? – Я знаю, как спасти твою сестру, не вовлекая вас и далее в нечестную забаву.

– Тогда скорее, расскажи свой план, коль есть на гнёт господ управа! – в молчании тягучем прибываю. Устала. Как будто дни идут за годы… – Эйр?

– К последнему из наших пробуждений окончатся невзгоды. Мною сейчас даны подложные указы, разосланы оставшиеся верными гонцы. – касаюсь сгустков, вспухших у виска. – Сестру твою сопроводят до этой залы и, когда из-за меня вдруг всполошатся подлецы, спадут оковы, разбиваясь, ты с нею поспешишь прям к кораблям через пустыню.

– Но как же ты? Коль хлынет в зал песок сквозь сломанный витраж… – представил. – О нет, всезнающая Эйр! Я смерти не могу предать последнюю богиню. Кого угодно, только не тебя.

– Представилась возможность, так спасай любимых! Спасай себя. – хочу, но не могу, в сне истощившись, кричать на верностью исполненного Жара. – Ты этого желал ведь с самого начала. Спасайся.

– Желаю и сейчас, но не такой ценой.

– Меня не тронет стража. – лгу. – Не тронут господа. – лгу вновь. – И толпы не пройдут за линию Дэхзажа, защитника и стража. Я и сама не помню сколько здесь живу. Как можно им, как к смерти ближе восстоящим, убить того, что с нею не в ладах? Оставь тревоги.

– Тревоги? – беспечностью он возмущён. – Ещё не выжил ни один богоподобный, что перешёл пред властолюбцами дороги!

Расслабившись, я улыбаюсь, поглаживаю руки, ниши трона обвожу, худую спину изгибаю на показ, но всё же выдаю намёк, сокрытый блеском чёрным подведённых глаз.

– Нугхири. – догадался, смиряясь недовольно с планом. – Мудрец великий в самом деле жив сейчас.

– Сейчас, вчера иль завтра – великим время не указ. Ведь он один из лучших. – шепчу на ухо Жару нежно: – Один из нас…

– Я до сих пор не понимаю. – главой мотает, а тени, что всегда гонимы, перед последними ступенями у трона играют. – Сказала раньше ты: "В конце ответ, я вспомню". Но почему так важно это знанье? Пусть даже и найдут Нугхири господа, пусть он, во что не верю, согласен будет повести вперёд народ заблудший к доле лучшей по возвращению, но власть? Уже украденное дважды не украсть! Былое слишком далеко.

– И потому так близко… – не поднимаясь с трона, я Жара кругом, дымкой обхожу.

– Загадкам времени не нахожу я, Эйр. – смущён и с толку сбит.

– Ох Жар, сама ведь мало знаю. Сколько не зрю я сон – одни обрывки после остаются. – волнуюсь, а факелы, сжимаемые толпами в руках, под сквозняком мечтают огоньками к входу дотянуться.

– Из-за чего не можешь к прошлому лицом ты повернуться?

– Хотела бы ответить, но для самой себя былое отворить, что призрака ужасного приветить. День ото дня мне тяжелей, не мог сего ты не заметить.

– Тогда довольно на сегодня? Событья завтрашнего ждём? – вставая, отдых предлагает.

– Нет! – узор последний клисса голос обретает, под ногти лезвием расточенным вползает и разум всполохами света заполняет. – Последняя осталась в песне часть. Не уходи.

– И эта часть, как обещала ты, истории чужих побед и поражений скелет придаст? – увидев интерес его, чуть ближе к Жару, получше уши навострив да факелами место освещая, господ служители подходят, систрумами бренчащими тряся и шумную толпу к порядку призывая. – По полочкам происходящее во снах разложит?

– Разложит. Подобное тебя, мой милый Жар, отныне пусть не потревожит боле… – как будто бы наперебой служителям, его вкруг обступившим, твержу я, запинаясь, и, без оглядки, обращаюсь к вселенской тишине, от тела немощного дымкой отрекаясь.

Ступаю в сне…

***

Два последующих голодных дня у них целиком ушли на поиск выхода. Остаток от файеров, если ту палку вообще можно именовать остатком, быстро дожгли и большую часть пути продолжали почти впотьмах, сдабриваемых лишь редкими засветками геф-проектора, касавшегося хлипких земляных стенок своим рыжеватым свечением. Разговоры, возникая, затухая и разгораясь вновь, не унимались. И, когда тревожные сплетения расколотого рассказа, как их назвал Экрит, были полностью собраны, спутники, удовлетворившись целостностью сложившейся истории, наконец умолкли, продолжив скрести еле вздымаемыми ногами прохладную грязь.

Едва робкий лучик хлестнул по шёлковым ладоням да шершавым пальцам, обогрел светло-зелёный платок, украшенный строгой полосой синего кобальта, и солнечным зайчиком отразился на непроницаемо-тёмном стекле визора от хрома револьверной рукояти, так сразу разномастная группа, обессилив, пала у травяного настила, бессознательно пытаясь отнять ртом от синих трубчатых листов скопившуюся внутри влагу.