Иван Граборов - Гончая свора

Ночь, переваливаясь из-за хребтов Раппара тушкой ленивого хлусба, пришла столь же незаметно, сколь то способен был сделать тишайший в мире зверь. Поднялся ветер, а немного погодя к нему присоединился и дождь, быстро перешедший в ливень.

Общие трудности и неизбежность гор порой сплачивают – это знают многие. Но только неопределённость будущего и явно ощущаемая близость смерти по-настоящему объединяют вместе столь разных по духу спутников. Поэтому когда к скромному привалу, организованному у стены-валуна, отсекающей поднявшуюся метель и холодные ветра от засыпающих углей костра, чадящих хвойным орешником, пришла темнота ночи, то никто из них в молчании не сомкнул глаз. Им было на что посмотреть.

Три бритвенно острые зеркала-грани, каждая не меньше пятидесяти дактов в длину, вращались там, в высоте, как замедленный волчок бадминтона. Тень огромного Мьюраи, окружённого кучками обломков от башенных ангаров и олицетворявшего для вольных саму сияющую Нагвал, нависла над ними, а низкий диск бесстрастной луны и правда, подобно крыльям подсветил его края, отразившие белый свет полярным сиянием.

Они созерцали. Мысли их, прикасавшиеся к предметам воображаемых образов по-разному, всё же сводились к одним и тем же вещам, прошедшим событиям и местам. Но смотревшие на Мьюраи, впервые за несколько дней обогретые живым огнём, не могли этого знать. В последнее время, характерное неудержимым круговоротом катастроф, каждый из сидящих у валуна, отсекающего злую метель да холодный ливень, видел так много боли и насилия, что почти позабыл о необычайном, невероятном мире, в скорости открывшем им столько, сколько иные не увидят за весь отмеренный жизнью век. Они, вжавшись в едва согревающую одежду да друг друга, конечно подумали и об этом, продолжая молча наблюдать миражи причудливой фантасмагории.

Мьюраи, порождая вращения звёздного вальса тремя тысячемильными линиями разделённого корпуса, одномоментно сверкнул кабиной главной рубки и внутренней сложносоставной опорой-креплением, ранее вмещавшей камеру терраформинга с биологическим модулем. На фоне чёрного полотна корпуса с грохотом ударила преломлённая молния, за ней другая, но то полотно так и не подсветилось яркой вспышкой света. Мьюраи был слишком далеко, хоть и казалось, будто чтобы достать до него, нужно всего-то того пожелать, встать и протянуть руку.

– Мьюраи. – сквозь ливень проредила сталь, скрывавшаяся за синими полосками-бегунками керамического визора, что чуть подмёрз от перепада температур. – "Гонец".

Мьюраи, гонец к неизведанным мирам. Внеземная красота, достойная лишь истинного творца, но, вопреки своей ценности, даруемая всем без исключения, что решились обратиться к небесам. Внеземная красота, но и та была давным-давно мертвой. Как и всё, что попадалось им на пути.

Ветер, чем больше власти загребала себе ночь, становился напористей. Дождь лил сильней там, где проходила тень Мьюраи. Как мала была вероятность именно им, не понаслышке знавшим настоящую цену утрат, собраться у этого костра и сколько шансов каждому не единожды выпадало окончить странствие до следующих лучей светила? Как неосязаема, но и как с тем же прочна связь, соединившая их сплетения нитей, что ведут по отмеренному пути, позволяя падать, но не давая разбиться? Как долог будет сам путь и что ещё непременно случиться, стоит им приблизиться к пониманию происходящего? Грядущее было неопределённо, но этим и манило, заставляя их идти по взятому следу.

Тогда же зародились в них не уверенность или знание, нет, скорее предчувствие, некое неясное ощущение близости. Возможно именно в этот момент, стараясь выжить, согреться в исполинской тени уничтоженного корабля да осознать ответы на эти непростые вопросы, лежащие на поверхности, они, вопреки всем своим внутренним сложностям, и стали друг для друга чем-то большим, чем просто случайностью.

– Нукум, не могла бы ты идти медленнее, я ведь не успеваю за тобой. – ласково окликает меня Лату, застрявший на преодолении очередного корня.

– Ладно, но тогда мы пройдём подальше.

– Идёт. – легко соглашается он, всё же о него запинаясь.

– Тебе не больно? – подбегаю я, стараясь подхватить его под руку.

– Нет, вовсе нет. – улыбается.

Листва поигрывает тёплым желтком, а мы с Лату идём дальше по прогулочной тропке.

Лес очень красив в предрассветных лучах и мне не хочется возвращаться в наше шумное селение, где о покое большую часть дня только и думать. Веф чем дальше, тем становится уже и уже в противоположных бережках, заросших густым таптишником. Сейчас не сезон рвать его на прокорм кеюмам.

Мы проходим холм чив, облюбованный Окки в качестве лежанки. Наверное некоторые просто не могут, когда всё выходит легко и им обязательно нужна какая-нибудь коряга, что будет тыкать их в бок при каждом движении. Самого Окки с самого утра не видно.

Короткий спуск до корневой арки, сделанной Еннтом и Тееном ради своих дурацких игр, которых я нормально даже описать не смогу, блестящими коричневыми ступеньками простирается под ногами. Веф, едва мы сходим по нему, останавливает изменения на уровне большого ручья и журчащим перекатом выливается в лужу. А та лужа выливается в следующую, а та сразу в две и потом Веф снова вырастает. Алый свет листьев окрашивает наши головы мягким, убаюкивающим и умиротворяющим светом, сравнимым разве что с маковкой йата или сырым лагри. К сожалению под древними сводами ничто не вечно и стоит заступить дню, как этот цвет станет малость рыжеватым.