Дэн Симмонс - Олимп

– Господи Иисусе, – шепчет Хокенберри.

– Вот именно.

– Вы видели, как всё произошло? Наши камеры или зонды… они засекли что-нибудь?

– Не совсем. Сначала земляне были на своих местах – и вдруг словно провалились, и наблюдать стало не за кем. Это случилось около двух часов утра по местному времени… э-э-э… в греческих городах.

– В греческих городах, – медленно повторяет Хокенберри.– То есть… ты хочешь сказать… другие люди… Они тоже исчезли? Ну, хотя бы… в Китае?

– Да.

Внезапно ветер налетает на костер и раздувает искры во все стороны сразу. Схолиаст прикрывает лицо ладонями, чтобы не обжечься, потом аккуратно стряхивает угли с плаща и туники.

Дождавшись, пока нежданная буря уляжется, он подбрасывает в огонь остатки хвороста.

Не считая Илиона и склонов Олимпа – который, как выяснилось, вообще находился на другой планете, – Хокенберри бывал только в доисторической Индиане, где бросил на попечение индейцев единственного уцелевшего коллегу, когда озверевшую Музу понесло убивать схолиастов направо и налево. Рука безотчётно тянется к волшебному медальону. «Надо проверить, как там Найтенгельзер».

Словно прочитав мысли друга, Манмут поясняет:

– За радиусом пятисот километров от Трои сгинули все без исключения. Африканцы, китайцы, австралийские аборигены. Индейцы Северной и Южной Америки. Гунны, датчане и будущие викинги северной Европы. Протомонголы. На планете никого больше не осталось. По нашим подсчётам, исчезло примерно двадцать два миллиона человек.

– Невероятно, – говорит Хокенберри.

– Пожалуй.

– Какая же мощность нужна, чтобы…

– Божественная, – отзывается моравек.

– Ты ведь не имеешь в виду олимпийцев? Они просто… ну…

– Усовершенствованные гуманоиды? Мы тоже так думаем. Значит, в игру вступили иные силы.

– Господь? – хрипло шепчет человек, некогда променявший строгую, ясную веру своих родителей-баптистов на мантию учёного.

– Что ж, может, и так, – произносит маленький европеец. – Но тогда Он должен жить на Земле или околоземной орбите. Где-то там высвободилось чудовищное количество квантовой энергии, причём в то же самое время, когда жену и детей Агамемнона будто корова языком…

– На Земле? – повторяет мужчина и озирается. Внизу, под ногами, огонь лижет погребальный сруб Париса; в городе кипит ночная жизнь; вдали горят костры ахейцев, а ещё дальше мигают звёзды. – Здесь?

– Я не эту Землю имел в виду, – поправляется Манмут. – Другую, твою. Похоже, мы туда скоро отправимся.

Целую минуту сердце Хокенберри так сильно грохочет, что тот пугается за своё здоровье. Потом до схолиаста доходит: речь не совсем о его планете из двадцать первого века, которую он время от времени припоминает, на которой окончил свою первую жизнь, пока олимпийцы не воскресили учёного, взяв ДНК, книги и Бог знает что ещё, не о том потихоньку воскресающем в сознании мире, где был Индианский университет, его жена и студентыI. Конечно же, моравек говорит о Земле – современнице террафрмированного Марса, существующей сейчас, через три тысячи лет после того, как закончил свой короткий и не слишком удачливый век преподаватель классической литературы Томас Хокенберри.

Не в силах усидеть на месте, он поднимается и начинает расхаживать взад-вперёд по разрушенному одиннадцатому этажу между разбитой северо-восточной стеной и вертикальным обрывом. Нога в сандалии задевает камень, и тот летит со стофутовой кручи в уличную темноту. Свистящий ветер отбрасывает назад капюшон и длинные с проседью волосы. Рассудком схолиаст понимал уже восемь месяцев, что видимый в Дырку Марс относится к Солнечной системе будущего, где есть и Земля, и прочие планеты, но только сейчас учёный осознал простую истину: его родина – там, и она ждёт.

«Голубой шарик, где кости моей жены давно рассыпались прахом… – Хокенберри смахивает слезу и вдруг усмехается про себя: – Чёрт, мои тоже!»

– Как же вы туда полетите? – произносит мужчина и сразу проникается нелепостью собственного вопроса.

Ведь он уже слышал рассказ о путешествии Манмута с Юпитера на Марс в компании его гигантского друга Орфу и других моравеков, не переживших первую встречу с богами. «На это есть космические суда, Хокенбеби». Хотя и возникшие словно по волшебству из квантовых Дырок, появившихся при помощи его собеседника, но всё же настоящие.

– На Фобосе строится специальный корабль, – мягко промолвил моравек. – На сей раз мы полетим не одни. И не безоружнымими.

Схолиаст беспокойно меряет шагами пространство. У самого края неровной площадки его охватывает страстное желание сигануть вниз, навстречу, гибели: этот соблазн с юных лет преследовал его на любых возвышенностях. «Не потому ли меня и тянет сюда? Мечтать о прыжке? Грезить о самоубийстве?» Пожалуй и так. Одиночество последних восьми месяцев давит на сердце невыносимым грузом. «Теперь и Найтенгельзер исчез – улетел за компанию с индейцами в недра неведомого космического пылесоса, который очистил Землю от жителей, пощадив лишь несчастных проклятых троянцев и греков». Хокенберри знает: ему достаточно покрутить квит-медальон на груди, чтобы во мгновение ока очутиться в Северной Америке, точнее, в доисторической Индиане, и устремиться на поиски оставленного там старого друга. Однако ещё схолиасту известно, что боги тут же выследят его сквозь прорехи в Планковом пространстве; потому-то он больше и не квитируется – вот уже долгих восемь месяцев.

Мужчина возвращается и тёмным силуэтом на фоне костра замирает над маленьким европейцем.

– Какого хрена, Манмут, к чему этот разговор?

– Ты приглашён в путешествие, – спокойно изрекает моравек.

Хокенберри тяжело опускается на ближайший камень и целую минуту не издаёт ни звука. Потом произносит:

– Господи, зачем? Какой от меня в подобной экспедиции прок?

Европеец по-человечьи пожимает плечами.

– Ты – существо из того мира, – просто отвечает он. – Пусть даже из другого времени. Видишь ли, на той Земле по-прежнему живут люди.

– Правда? – В голосе схолиаста звучит изумление невежды. Об этом ему даже не приходило в голову спросить.

– Да. Их не так много – похоже, четырнадцать веков назад большая часть каким-то манером переродилась в постлюдей и переселилась в города на орбитальных кольцах. Однако, по нашим наблюдениям, на планете осталось несколько сотен тысяч землян старого образца.

– Старого образца, – повторяет Хокенберри, даже не пытаясь изобразить хладнокровие. – То есть вроде меня.

– Именно, – кивает Манмут и поднимается. Его зрительная панель едва доходит человеку до пояса. Отроду не слывший великаном учёный вдруг понимает, как должны себя чувствовать олимпийцы рядом с простыми смертными. – Полагаем, тебе лучше отправиться с нами. Моравеки рассчитывают на твою бесценную помощь при контактах с людьми на Земле будущего.