Дэн Симмонс - Олимп

– Рядом с Чо Ли вы видите Суму Четвёртого, – промолвил Астиг-Че ровным голосом Джеймса Мэйсона. – Он с Ганимеда.

Высотой и пропорциями Сума Четвёртый очень напоминал человека. Чего нельзя было сказать о его внешности. Шесть с лишним футов роста, правильно сложенные руки, ноги, талия, плоская грудь, подходящее количество пальцев – и всё это упаковано в жидкую, сизоватую, маслянистую оболочку. Однажды Манмут в присутствии Хокенберри назвал такое вещество углепластом. Тогда оно покрывало корпус шершня. Но чтобы кто-то додумался облить им человека… ну хорошо, человекообразного моравека… Страшновато получилось.

Ещё более жутко смотрелись негабаритные глаза со многими сотнями сверкающих граней. Хокенберри не мог не задаться вопросом, уж не наведывался ли в его дни на Старую Землю кто-нибудь из ганимедян? Скажем, в Розуэлл, штат Нью-Мексико? Что. если это его кузен был заморожен в зоне Пятьдесят один [9]?

«Да нет же, – напомнил он себе. – Эти создания – никакие не инопланетяне. Они всего лишь органические роботы, спроектированные и построенные людьми, а после разосланные по Солнечной системе. Спустя столетия, долгие столетия после моей смерти».

– Здравствуйте, Сума Четвёртый, – сказал учёный.

– Рад познакомиться, доктор Хокенберри, – отозвался рослый ганимедянин.

На сей раз Хокенберри не услышал ни джеймсмэйсоновских, ни девчачьих ноток. Речи блестящего чёрного существа с мерцающими, как у мухи, глазами походили на грохот камней в пустом котле.

– И наконец, разрешите представить вам пятого представителя нашего Консорциума, – произнёс Астиг-Че. – Это Ретроград Синопессен с Амальтеи.

– Ретроград Синопессен? – повторил схолиаст.

Ему вдруг неудержимо захотелось расхохотаться до слез. Или упасть прямо здесь, прикорнуть ненадолго и пробудиться в своем кабинете, в стареньком белом доме неподалёку от Индианского университета.

– Да, Ретроград Синопессен, – кивнул первичный интегратор.

Трижды поименованный моравек выбежал вперёд на серебристых паучьих лапках. Размером он был, по прикидкам схолиаста с поезд-трансформер Лайонела [10], только намного ярче блестел, как начищенный алюминий, а восемь тончайших серебристых ножек казались иногда почти невидимыми. По всему корпусу и внутри него искрились многочисленные глазки, а может, диоды или же крохотные лампочки.

– Очень приятно, доктор Хокенберри, – проговорила отполированная коробочка могучим и низким басом, который соперничал даже с инфразвуковым ворчанием Орфу. – Я прочёл все книги и труды. Разумеется, те, что сохранились в наших Они превосходны. Личная встреча с вами – большая честь.

– Спасибо, – неловко брякнул учёный. Затем посмотрел на пятерых моравеков, на сотни других, которые суетились над совершенно непостижимыми машинами внутри огромного пузыря с искусственно накачанным воздухом, перевёл глаза на Астига-Че и спросил: – Ну а теперь-то что?

– Почему бы нам не присесть за этот стол и не обсудить предстоящую экспедицию на Землю и ваше предполагаемое участие в ней? – предложил первичный интегратор Консорциума Пяти Лун.

– И правда, – сказал Хокенберри. – Почему бы нет?

Елена была совсем одна и без оружия, когда Менелай наконец-то загнал её в угол.

Наступивший за погребением Париса день и начался-то не по-людски, да и после всё шло наперекосяк.

Ни свет ни заря – Гектор ещё не успел отнести кости брата к могильному холму – его супруга прислала за Еленой посланницу. Оказалось, что Андромаха и Гипсипила – её рабыня с острова Лесбос, которой много лет назад вырвали с корнем язык, ныне верная служанка тайного Сообщества Троянок – заточили неистовоокую Кассандру в укромной комнате у Скейских ворот.

– Это ещё что? – спросила вдова Париса, входя.

Провидице не полагалось даже слышать об этом убежище. И вот сумасшедшая дочь Приама, понурив плечи, сидит на деревянном ложе собственной персоной, а татуированная рука служанки прижимает к её горлу длинный отточенный нож.

– Она узнала, – промолвила хозяйка дома. – Она узнала про Астианакса.

– Как?

Кассандра, не поднимая головы, ответила за себя сама:

– Увидела в одной из грёз наяву.

Елена вздохнула. Прежде Троянок было не больше семи. Андромаха и её свекровь стояли у самых истоков сообщества. Затем к ним примкнула Феано – супруга конеборного Антенора и верховная жрица в храме Афины. Позже в круг посвящённых приняли Лаодику, дочь царицы Гекубы. Потом уже четвёрка поверила супруге Париса свои мечты и цели: положить конец войне, чтобы спасти мужей и детей, а самим избежать ахейского рабства.

Дочери Зевса была оказана честь. Её – не троянку, но источник всех бед – приняли в тайную группу, чтобы вместе искать третий выход: как прекратить осаду с честью, однако не заплатив ужасной кровавой цены. Этим они и занимались годами: Гекуба, Андромаха, Феано, Лаодика и Елена.

Кассандру – самую прелестную, но и самую безумную дщерь – взяли к себе поневоле. Аполлон одарил девчонку даром предвидения, которое могло пригодиться при осуществлении замысла. Кроме того, в одном из своих трансов ясновидяща прознала о встречах подпольного общества и даже начала болтать об этом под сводами храма. Чтобы заткнуть ей рот, срочно пришлось включить Кассандру в команду.

Седьмой и последней, а также самой пожилой Троянкой стала «Любимица Геры» Герофила, мудрейшая из жриц Аполлона Сминтея [11]. Престарелая сивилла зачастую толковала дикие сны Кассандры точнее, чем она сама.

Так что, когда быстроногий мужеубийца свергнул Агамемнона и заявил, будто бы Афина лично прикончила его лучшего друга Патрокла, после чего, возглавив ахейцев, поднял их на страшную битву с богами, Троянки увидели луч надежды. Оставив Кассандру в неведении – девчонка слишком дёргалась и чересчур много болтала в те последние, по её словам, дни перед падением Илиона, – женщины умертвили кормилицу Астианакса вместе с младенцем-сынишкой, а хитроумная Андромаха принялась вопить и причитать, что Паллада и Афродита своими руками убили Первенца Гектора.

Несчастный отец, как незадолго до него Ахиллес, обезумел от горя и гнева. Десятилетней войне пришёл конец. Ахейцы бок о бок с троянцами двинулись маршем через Дыру и за компанию с моравеками – меньшими божествами – взяли Олимп в осаду.

Затем, пока моравеки ещё не успели накрыть Илион защитным куполом, началась бомбёжка, во время которой погибла Гекуба. Умерла её дочь Лаодика. Скончалась Феано, любимая жрица Афины.

Три из семерых Троянок поплатились жизнью в ходе войны, которую сами же развязали. Как и сотни дорогих им людей, не только военных, но и гражданских.

«И вот ещё одна жертва?» – подумала дщерь Зевса. Она и не ведала, что бывает на свете тоска чернее смертной тоски.