Дэн Симмонс - Олимп

Пятясь по крабьи боком, гигантский мозг заставляет отпрянуть маленьких зелёных человечков ещё дальше, после чего замирает в каких-то пяти футах от старца в синих одеждах, который сначала тоже шагнул назад, позволяя существу расположиться на берегу, но тут же твёрдо застыл, опершись на посох и невозмутимо глядя в ледяные серые глазки гостя.

– Что ты сделал с моим любимым поклонником? – беззвучным голосом спрашивает многорукий.

– Мне больно говорить, но он выпущен в мир.

– В какой из миров? Их чересчур много.

– На Землю.

– На какую? Их тоже слишком много.

– Это моя Земля, – молвит маг. – Настоящая.

Гигантский мозг шумно втягивает слизь всеми отверстиями, запрятанными среди складок. Звук получается мерзкий, как если бы кит сморкался густой от водорослей морской водой.

– Просперо, где моя жрица? Моё дитя?

– Что ещё за дитя? Не ищешь ли ты, злодей, синеглазую шлюху, помесь свиньи и вороны? А может, выброска этой карги, рябого щенка-ублюдка, не удостоенного даже человечьими формами, извергнутого ею на берег моего мира?

Старик любил играть словами: «ворона» звалась по-гречески «sus», а свинья – «korax». Он явно упивался собственным остроумием, и «выбросок» доставил ему ещё одну маленькую радость

– Калибан и Сикоракса. Где они?

– Сучки нет. Пресмыкающееся – на свободе.

– Так мой Калибан ухитрился сбежать из скалы, где по твоей воле томился в заточении много столетий?

– А разве я не сказал? Продал бы ты лишние глазки за пару ушей.

– Скажи, он пожрал уже всех людишек твоего мира?

– Не всех. Пока что. – Маг указывает посохом на каменные изваяния собственной головы. – Понравилось тебе жить пол надзором, рукастый?

Существо насмешливо фыркает морской водой и слизью.

– Ничего, пускай зелёные человечки ещё поработают; потом я нашлю цунами, чтобы утопить их без остатка, а заодно и все твои жалкие шпионские изображения?

– Так почему бы не сделать это прямо сейчас?

– Ты ведь знаешь, я могу, – ухитряется без голоса рявкнуть мозг.

– Знаю, негодяй, – кивает Просперо. – Но, истребив эту расу, ты превысишь меру своего же злодейства. Они близки к совершенству, они – воплощённая верность и сострадание, причём не переделаны из готового материала, как местные божки, появившиеся в мире по твоему чудовищному капризу, а созданы мной от начала и до конца. Зеки – моё творение.

– Тем слаще будет их истреблять. Что проку от бессловесных ничтожеств, хоть и умеющих вырабатывать хлорофилл?

– Может, у них и нет голоса, – говорит старец, – но и немыми человечков не назовёшь. Эти существа общаются при помощи генетически изменённых блоков информации, передаваемой при касании на клеточном уровне. Когда же нужно поговорить с кем-то извне, один из их расы по доброй воле предлагает чужаку своё сердце, после чего умирает как индивид, но поглощается другими, а значит, продолжает жить. Это так прекрасно.

– Manesque exire sepulcris [18], – беззвучно шипит многорукий Сетебос. – Ты попросту вытащил мертвецов из могил. Заигрался в Медею… [19]

Внезапно мозг поворачивается на ходячих руках и мгновеннно выбрасывает ладонь поменьше на целых двадцать метров от себя. Серовато-белёсый кулак ударяет первого попавшегося зека, пробивает грудную клетку, хватает плавучее зелёное сердце и вырывает его наружу. Безжизненное тело валится на песок. Внутренние соки растекаются по берегу изумрудной лужей. Другие МЗЧ торопятся преклонить колени, чтобы впитать в себя клеточную сущность погибшего.

Сетебос втягивает змееподобную руку обратно, выжимает сердце досуха, как люди выжимают воду из губки, – и с презрением отбрасывает прочь.

– Пусто, как и в его голове. Ни голоса, ни послания.

– Да, для тебя там ничего нет, – соглашается Просперо. – Зато я получил важный урок: никогда не говори открыто с врагами. От этого страдают остальные.

– Так уж им на роду написано. Для того мы их и насоздавали. – Пожалуй, мы желали, держа в руках колки от струн душевных настроить их сердца на свой любимый лад. Увы, твои создания нарушили все законы, Сетебос. Особенно Калибан. Вкруг моего державного ствола обвился он, как цепкая лиана, и высосал все соки…

– На то он и рождён,

– Рождён? – Маг приглушённо смеётся. – Распутная ведьма исторгла его из грязного чрева для самой роскошной жизни – среди жаб, жуков, нетопырей и свиней, когда-то бывших людьми. Поганый выродок ехидны готов был обратить всю мою Землю в гадкий хлев, а ведь я принял вероломную тварь как человека. Ублюдок жил со мной. Из жалости я взял на себя труд о нём заботиться. Невежественный, дикий, он выразить не мог своих желаний и лишь мычал как зверь. Я научил его словам, дал знание вещей, показывал все истинные свойства людского рода… И что за пользу это принесло мне, или миру, или лживому рабу?

– Свойства людского рода". – Сетебос плюётся слизью, руки его делают пять шагов вперёд, и грозная тень, надвинувшись, падает на старика. – Я научил его силе. Ты дал ему боль.

– Когда это порождение тьмы, забывшись, принялось вести себя по-зверски, изрыгая лишь гнусную брань, я по заслугам заточил его в скалу, где моё подобие годами составляло ублюдку единственную компанию.

– Столетиями, лживый маг. Ты изгнал моё дитя на орбитальный метеорит, послав туда же одну из своих голограмм, чтобы кусать и мучить…

– Терзать? О нет. Но если тухлое земноводное не подчинялось приказам, я насылал на него корчи, заставлял все кости ныть, и мерзкий так ревел от боли, что пугал зверей, попрятавшихся в логовах на орбитальном острове. Так и поступлю снова, едва лишь отловлю проклятое отродье.

– Поздно, – фыркает существо и пристально смотрит на старца в синих одеждах всеми пирами немигающих глаз. Бесчисленные пальцы подёргиваются и колышутся в воздухе. – Ты сам сказал, что мой достойный сын, моя утеха, выпущен из темницы на волю. Не сомневайся, я об этом знал. И даже скоро навешу его. Вдвоём, а также заодно с тысячами маленьких калибано, которых ты был так любезен создать, когда ещё жил среди постлюдей и желал добра своему обречённому миру, мы дружной семьёй возьмёмся за жалкий зелёный шарик и превратим его в гораздо более приятное место.

– В болото, ты хотел сказать? – качает головой маг. – В гнилую топь, наполненную вонью, и гнусными тварями, и всякой нечистотой, и всякой заразой, что паром подымается с трясины глухих болот, и горечью падения Просперо.

– Да. – Огромный мозг начинает приплясывать на длинных руках словно под звуки неслышной собеседнику музыки или радостных криков.

– Тогда Просперо не должен пасть, – шепчет волшебник. – Никак не должен.

– Ты сдашься, маг. Что ты такое? Лишь намёк на тень пустого призрака ноосферы, воплощение бездушного, бесцентрового пульса никчемной информации, бессвязный лепет расы, давно уже обветшавшей и впавшей в слабоумие; кибернетически сшитый газ, выпущенный чьим-то задом на ветер. Падёшь, и не надейся. Да ещё потянешь за собой биологическую шлюху Ариэль.