Андрей Измайлов - День свершений [сборник]

Стою у платформы, соображаю: куда ж теперь?.. По насыпи, к тракту? Опасно, каждая собака тебя издалека видит… К шахтам с моими приятелями нечего и соваться… Черт его знает, хоть назад возвращайся…

— Топот! — вдруг заявляет мордатый. — Кто-то скачет…

Не слышал я никакого топота, но рассуждать не стал.

— А ну давай сюда! — командую. — Быстро!

Сиганули мы в щель под платформу, затаились среди всяческой рухляди. Грязь, вонища — хоть святых выноси! Я приложился ухом к земле: действительно, скачут! Похоже — много. Хороший у мордатого слух, позавидуешь!

А через пару минут влетает на Станцию здоровенный конный отряд — сотня, не меньше. Я как форму их увидел — синие мундиры с белыми кругами на рукавах — похолодел весь. Черное небо — кругачи! Этого только не хватало! Вот, значит, кто здесь орудовал, выходит, и Пузырю-покойничку не померещилось вчера с перепою: сфероносцы в Призенитье!

Большая часть отряда с ходу рванула вдоль насыпи, к тракту, — слава богам, мы туда не сунулись! — остальные быстро спешились и давай вокруг шнырять.

Пихнул я Бруно в бок, и ужом к тому краю платформы, где заросли. А над головой уже сапожищи бухают, труха сыплется, пыль. Ну и денек! Не знаю, за кем охотятся, может, и не за мной, но от этого не легче: найдут — и в штабеля, как тех…

Ползу что есть силы, не оглядываюсь, платформа длинная, низкая — не встать. Сзади вроде мордатый пыхтит, не отстает. До края уже рукой подать, тут кто-то из солдатни в щель сунулся: «Стой, стой!..»

И сразу выстрел, как из пушки, — в ушах заложило. Прыгнул я тигром, затылок о плиту рассадил, вывалился на свет — и в кусты, вслепую: только глаза от колючек прикрыл. Крики, пальба, ветки вокруг от пуль секутся… Счастье мое, что заросли здесь сплошной стеной, а то бы все, каюк!

Ох и бежал я, мама родная, все свои рекорды побил! Бог знает сколько отмахал — весь выложился, без остатка. Как ноги подкосились, плюхнулся брюхом вниз — в глазах темно, сердце где-то у глотки, вот-вот выскочит. Одна только мысль в башке: ушел, забери меня черти — ушел!

Минут десять в себя приходил, потом огляделся. Лежу в густой траве, на светлом пригорке; где-то сбоку ручей журчит; вокруг, уступами, лес, а между здоровенных сосен — скалы. Все в порядке — впереди горы!

Ну, тут я совсем повеселел: не подвело чутьё, правильный курс избрал. Кавалерия кругачей в горы не попрется — кишка тонка, а приятели мои новые бродят сейчас где-нибудь в зарослях, а может, уже в штабелях лежат на вокзале. Девушку, конечно, жалко, но что поделаешь!

Повернулся я на спину, лицом к сфере. Она еще голубая, яркая, глаза режет, но уже к синему часу дело идет. Ложносолнце давно скисло, от него лишь серая клякса осталась. Люблю я это время сферодня: самый приятный для глаза свет. Утром уж слишком много красноты вокруг, все бордовое, будто пожар вселенский. И рожи у всех мерзкие, как у Пузыря при запое. В желтый полдень начинается вся эта чехарда с Черным солнцем — и в глазах рябит, и нечисть всякая безобразит. А сейчас самое то, как и должно быть в натуре: трава — синяя, горы — зеленые, в сизой дымке. Красота! От сферы — мягкое тепло; пригревает, тихо, спокойно… Отдохну, думаю, малость и в горы — места, слава богам, знакомые, можно сказать, родные.

Одним словом, размечтался, сучья кость, раскис. Тут они и выскочили из кустов — как призраки! Все трое — целые, невредимые, даже поклажу сохранили. Я к земле как прирос — не шевельнуться! Ведь хоть бы ветка где хрустнула!..

Тормозят рядом, и этот белобрысый мне этак ручкой: мол, вот и мы! Рюкзак спихнул, присел рядом, рукавом пот с лица вытирает, а сам почти сухой, ну, может, слегка запыхался.

Лота головой тряхнула, улыбнулась — мне! — и к ручью, грязь смывать. А мордатый даже не присел, сразу за трубку. И, разрази меня гром, такой у них вид, будто и не бежали они только что сломя голову, а так, размялись слегка. Ну и ну!..

Сел я, братцы, и морда у меня, наверное, до колен вытянулась — Ян даже заржал. Святая сфера, как же это? А Бруно трубку раскурил, спрашивает, словно ничего не случилось:

— Ну, Стэн, куда теперь?

А я сижу столб столбом, язык проглотил. Я валюсь, как конь загнанный, язык на плече, а этим хоть бы что, чуть вспотели. А главное: как они на меня вышли, ищейка у них припрятана, что ли?.. Ох, хотелось бы мне знать, где их так натаскали? Одним словом, недооценил я их, вот что, матерые это ребята. Сопляк я перед ними, и вот это отныне надо зарубить себе на носу! Ну ладно, пришел я чуть в себя, рот захлопнул. Гляжу, Лота поднимается, лицо в брызгах, волосы мокрые поправляет. Казалось бы, что особенного — а глаз не оторвать, прямо завораживает! Потом руку на сфероюг вскинула.

— Там что, — спрашивает, — горы?

— Угу, — говорю, — они самые… — Подумал и добавляю осторожно: — Вот туда и пойдем!

Смотрю, все на меня уставились. Лота глаза прищурила — меня будто ледяной водой окатило.

— А как же столица? — спрашивает тихо.

— Да ты никак струсил, парень? — подает голос Бруно.

Встал я — ноги как бревна дубовые — и говорю:

— Вы, конечно, как знаете, а мне через Станцию путь заказан. А в Сферополис можно и через горы — один черт!

Вежливо сказал, спокойно, Бруно головой качает:

— Далековато через горы-то… Время потеряем.

— Ну и оставались бы на Станции, — не выдержал я. — Кругачи бы вас в два счета куда надо доставили!

Старшой и глазом не моргнул, стоит, покуривает. Молодые переглянулись.

— А что, — говорит Ян, — это мысль!

Поглядел я на его физиономию конопатую — не поймешь, всерьез или придуривается. А Лота головой качает:

— Нет уж, — говорит серьезно, — лучше со Стэном!

Черт знает, чего несут! И этот, мордатый… Далековато, видите ли… Будто не все равно, в какую сторону идти, — Зенит же! Другое дело, что в горах трактов нет, там попотеть придется. Но тут уж надо выбирать! Ну ладно, присел я к воде, стал свои ссадины исследовать… В основном чепуха, царапины. А вот к затылку не притронуться, шишка там с кулак, кровь вокруг запеклась. Это о платформу, когда нас там застукали.

Тут Лота подходит — дай, говорит, посмотрю. Буркнул я что-то — мол, пустяки, заживет, — не слушает. Запустила пальцы в шевелюру, ощупала рану легонько. Застыл я, как пень.

Дед мой мастак был всякие старинные байки рассказывать про королей там, рыцарей, принцесс… Сказки, одним словом. Так вот Лота будто оттуда и появилась — в жизни такой красоты не видел. Не то чтобы красоты — совершенства! Так у нее все ладно создано — каждая черточка, каждый волосок, — что даже холод пробирает: да возможно ли?.. Нет, не передать это. На Лоту только смотреть можно, как на лик богородицы милостивой, да богов славить, что такое чудо сотворили. Забыл я про все: и про боль, и про кругачей, и что дело мое дрянь. Вот ведь как… Я даже не сразу сообразил, что Бруно меня давно за плечо трясет: «Очнись, парень!..»