Джон Краули - Эгипет. Том 1

— Думаю, это был большой пожар, — отозвалась она. — Наверняка. Не меньше сотни акров выгорело. Полыхало до самого участка Йокуна; я знаю, потому что у него ограда сгорела и он требовал с папы новую. Но у него изгородь была старая, разваленная, он ее никогда не чинил, а хотел новую, с аккуратными столбиками и проволочной сеткой! Горело все до самой реки. Помню, как говорили, что с пожаром ничего не сделать, но у реки он сам остановится. Наверное, так и случилось. В те дни вечно где-нибудь полыхало. Вспомни. По сухим дням солнце красное, в дымке. Это пожары дымили.

В послевоенные годы, когда повсюду рыли шахты, было вырублено на крепь больше сотни акров леса; рубщикам платили поштучно, и они вывозили то, что просто было вывезти, и оставляли прочее: отрубленные верхушки, щепки, а также хорошие длинные бревна, если они лежали в неудобном месте. Леса за косогором Сэма Олифанта представляли собой причудливое скопление древесных отходов и старых пней, в балках рассыпались в прах стволы, похожие на большие чучела, свалившиеся на землю, — и все это только и дожидалось спички Пирса. Бёрд помнила, хотя Пирс забыл, как после красного заката она с Хильди и Джо Бойдом (это был старший брат ее и Хильди, и при начале пожара он не присутствовал) выбрались на крышу через окошко в чулане на третьем этаже (когда Пирсу впервые продемонстрировали эту хитрость, он поразился: как так, окошко в чулане) и в темноте, отдававшей золой, наблюдали, как огонь медленно ползет через лощину и вверх по горе.

Если это был лесной пожар, то какой-то нехарактерный; он мало напоминал тот, что уничтожил приют Бэмби и обратил в бегство лесных обитателей. [140]Это было не пространство, заполненное живым оранжевым пламенем, а тускло-ржавая дымная граница между сгоревшим и несгоревшим: в сущности, она ничем не отличалась от огня в траве, откуда пожар начался.

— Твоему папе придется за это заплатить, — заметил Пирсу Джо Бонд, наслаждаясь ощущением своей невиновности (в его обязанности не входило сжигать мусор).

— Это нечестно, — вступилась Хильди.

— А вот и нет. Как быть, когда маленький ребенок что-нибудь натворит? С него же за убытки не стребуешь, поэтому ответ держит отец. Ему и раскошеливаться.

Пирс молчал, не представляя себе, о каких убытках говорит Джо Бойд. Гора, две горы? Но они не имеют цены, думалось Пирсу.

— Но он же не виноват, — возразила Бёрд, хотя, когда Джо Бойд, как сейчас, говорил ужасные вещи, он часто оказывался прав; мать Бэмби (хотя Бёрд затыкала себе уши, чтобы не слышать нашептываний брата) действительно умерла. — Кроме того, его отец в Нью-Йорке. И он бедный.

Она не добавила, что Пирс устроил пожар не в одиночку, они были вместе: Невидимая Коллегия [141]работает сообща и связана круговой порукой. А раз так, Джо Бойд виноват тоже, как пожизненный президент кентуккского отделения Коллегии, по всем правилам избранный ее членами. Ничего этого Бёрд не сказала, чтобы не выдать Джо Бойду существование Коллегии и его собственное президентство: это был секретнейший из всех многочисленных секретов, которые Невидимая Коллегия поклялась хранить.

— Не мой папа, — на всякий случай счел нужным уточнить Джо Бойд. — Твой папа.

Пожар Пирса Моффета не был единственным в ту ночь в горах, вспыхивали и другие, в том числе непотушенные. В Камберлендских горах полыхало годами, и тушить их было некому. И ладно бы только деревья: прежде случалось, горели и сами горы, от динамита, который использовали, чтобы расшатать угольный пласт, как расшатывают зуб; пласт начинал тлеть, расщелины дымили, сохла земля. Из штреков веяло обжигающим жаром, камни на склоне, если ступить босой ногой, казались теплыми, как живая плоть.

Сланцевые отвалы рядом с приемными площадками для угля горели тоже: огонь зарождался глубоко внизу, в угольных частицах и пыли под гнетом тонн скалистой породы, и поднимался по линиям сброса в аспидных и глинистых сланцах, шипел и дымился в длинных изогнутых жилах. Время от времени хозяева посылали команды рабочих проследить эти рукава огня и засыпать золой; день-два рабочие карабкались по кучам наподобие чертей-прислужников в каком-нибудь небольшом аду и только ставили пожару заслоны, не перелопачивая его по-настоящему. Результата хватало ненадолго; огонь поворачивал и находил себе другие пути. Иные из сланцевых пожаров не потухали годами; некоторые из тех, что застал в 1936 году Сэм Олифант, новоиспеченный доктор Олифант, впервые прибывший в Камберлендские горы, встретили его после войны, когда он вернулся туда с семьей.

Он происходил из медицинской семьи. Когда умер старый Док Олифант, его практика перешла в руки старших братьев Сэма, ему же самому пришлось начинать на пустом месте. Вместо того чтобы сколачивать себе практику, Сэм, недолго думая, отозвался на газетное объявление о наборе докторов на государственную службу в Кентукки, был принят с распростертыми объятиями и двинулся на юг в отцовом «олдсмобиле», составившем часть его скромного наследства. На этой машине он совершал длинные объезды, подобно странствующему проповеднику; в краю старых «фордов» она привлекала к себе взгляды, то уважительные, а то и кривые, пока не заработала несколько вмятин и не потускнела от вечной дорожной пыли.

Дикой, дикой и чуждой показалась ему горная область, подведомственный ему круг городов и лагерей углекопов, с простыми утилитарными названиями — ручей Поцарапанной Ноги, Вонючий ручей, Черная гора. Большая Песочная река; названиями, нисколько не претендующими на долговечность или славу, без всякой связи с классикой, даже с Библией; ни вефилей, ни гесемов, ни беул [142]— может, потому, что обитатели не были начитаны даже в Библии, а может, эти горы, при всей их красоте и размахе, не явились им областью Божьей, ни разу не представились Землей обетованной. Люди, которым читал наставления доктор Олифант (как так они не умеют правильно устроить уборную или хранить припасы?), прожужжали ему уши историями, которые едва ли получили бы отклик у его уэстчестерской родни; Сэм их облагораживал и совершенствовал, дети Сэма, пересказывая их, продолжали его дело. Во время первого объезда Сэм осматривал четырнадцатилетнюю девочку, которая жаловалась на слабость. Жуть да и только: девочка явно была беременна.

Детка, ты понимаешь, что у тебя родится ребеночек?

Таращит глаза: ну да?

Да-да. Знаешь, как это случилось? Как ты приобрела ребеночка?

Серьезный кивок, да, знаю как будто. И как же это случилось? Мне ты можешь сказать. Тебя изнасиловали?

Доктор (вздыхает, радостно соглашаясь), да меня все лето только и делали, что насиловали.

Его люди, их жизни, тяжелые, взывающие к состраданию, как жалобы их скрипок, поездки на рассвете по дорогам с душистым горошком на обочинах, вдоль глубоких долин и поперек звонких ручьев (балок и ручеюшек, как он научится говорить); утренний туман, что поднимается между стволов над невидимыми реками, плывущие вместе с туманом завитки дыма из труб, даже запах «олдсмобила» и обивки сидений, вкус «кэмела» и кофе — ко всему этому подмешался вскоре оттенок любви. Из-за любви он с такой нежностью вспоминал эти места, а когда овдовел и уже как будто ничто его не удерживало, все же остался и жил здесь до самой смерти.