Филип Дик - Предпоследняя правда

— Пропеллеры, — подсказала Коллин.

— Кажется, я понимаю, — задумчиво произнес Адамс, — почему Главный хранитель архивов посоветовал мне еще раз обратиться к этим фильмам, к первоисточникам. К работам великого Готлиба Фишера — первого янсмена. Человека, который, по сути, придумал Тэлбота Янси.

И который, увы, умер, так и не увидев воплощения своей идеи. И того, как эту идею одновременно используют оба мировых блока враждующих государств.

— Хранитель хотел, чтобы я убедился: мои страхи по поводу качества моей работы преувеличены. Они непомерны. Вся наша работа — наше коллективное создание истории — в самой своей основе, начиная с этих двух псевдодокументальных фильмов, — это ошибка. Когда кто-то из нас идет на обман — будь то ты, я или кто-то еще, — то рано или поздно, не в одном, так в другом, это выплывет наружу.

— О да, — кивнула она. — Мы простые смертные, мы так несовершенны.

— Но вот что странно, — продолжал Адамс. — Дэвид Лантано у меня такого чувства не вызывает. Помнится, я перепугался — теперь понимаю, почему. Он не такой, как мы. Он безупречен — или может стать таковым. В отличие от нас. Так кто он тогда? Может, он вообще не человек?

— Бог его знает, — нервно отозвалась Коллин.

— Не говори так. Когда говоришь о Дэвиде Лантано, почему-то не хочется вспоминать о Боге.

Возможно, подумал он, — потому, что этот человек так близок к силам смерти. Он живет в своей «горячей зоне», изо дня в день подвергаясь смертоносному воздействию радиации. Кажется, что она не просто сжигает, убивает его, но и наделяет его какой-то мистической силой.

Он снова ужаснулся своей смертности и хрупкости равновесия сил, начиная с биохимического уровня, которое позволяет человеку жить.

Но Дэвид Лантано научился жить в самом центре этих сил и даже управлять ими. Как ему такое удалось? Лантано получил право пользоваться силами, которые нам недоступны. Просто интересно, как ему удается ими управлять. Я тоже так хочу.

— Я кое-что усвоил, — сказал он Коллин. — Я понял, чему меня должны научить эти обрывки фишеровских фильмов восемьдесят второго года. Думаю, можно фильмоскоп выключать, — он встал, вынул катушки с пленками, — Вот что я усвоил. Сегодня утром я слушаю речь новичка двадцати трех лет от роду и впадаю в панику. После этого смотрю две версии фишеровского фильма восемьдесят второго года. И я понял.

Она слушала не перебивая, с чисто женским, почти материнским терпением.

— Даже Фишер, — наконец сказал он, — величайший из всех нас, в подметки не годится Дэвиду Лантано.

Он действительно понял это. Но… во всяком случае, на данный момент… он еще не вполне понимал, что это может означать.

Тем не менее у него было предчувствие. В один прекрасный день и он сам, и остальные люди Янси, не исключая и самого Броуза, это узнают.

Крошечный самодельный сенсор, закрепленный на скафандре, — нечто вроде сонара, только предназначенный для геологов, а не для субмарин, — сообщил Николасу Сент-Джеймсу, который пробивался наверх с помощью маленькой портативной землечерпалки, что до поверхности остался примерно ярд.

Он выключил черпалку и попытался наконец хоть ненадолго успокоиться. Еще какие-то пятнадцать минут, понял он, и я окажусь на поверхности. И на меня начнется охота.

Приятно, нечего сказать, — инстинктивно чувствовать, что ты вот-вот станешь дичью.

Человек представляет собой нечто искусственное, невероятно сложное, с тысячами миниатюрных составляющих, с обратной связью и резервными системами, со сверхчуткими сенсорными органами, с автономными и практически вечными источниками питания. И, что хуже всего, обладает неким изначальным качеством, свойственным любому живому существу: температура его тела выше температуры окружающей среды.

Этот была простая и печальная истина. Быть живым означало привлекать внимание; такова реальность на поверхности Земли, и ему придется быть готовым к тому, чтобы при первом признаке опасности бежать, прятаться, затаиться. Но не сражаться. Он не представлял, как победить. Либо он ускользнет, либо погибнет. И эта игра в прятки начнется в тот момент, когда он окажется на поверхности. Сейчас, в душной темноте тесного туннеля, глотая спертый воздух, он цеплялся, подобно насекомому, за клинья, которые сам вбил в стенку, и думал, что теперь может быть слишком поздно.

Возможно, еще до того, как выбрался на поверхность, его засекли. Уловили вибрацию его крошечной землеройки, перегревшейся и работающей на последнем издыхании. Или звук его дыхания. Или… какое дикое, нелепое, отвратительное применение нашли тому главному, что отличает живое от неживого! Тепло его тела могло привести в действие одну из автономных мин — он видел такие по телевизору. Мина отсоединилась от крепления, на котором держалась, оставаясь невидимой… отсоединилась и теперь ползет по кучам мусора и щебня, которые покрывают всю поверхность Земли, — словно там прошла грандиозная пьянка свихнувшихся гигантов, к концу ночи надравшихся до непотребного состояния. Мина ползет к точке, где ее траектория пересечет его путь, к месту их встречи, к тому месту, где он выберется на поверхность. Настоящее совершенство, подумал он, полная синхронизация по месту и времени. Между тем, что делает она, и что делаю я.

Он знал, что мина там есть. Более того, он знал это уже в тот момент, когда вошел в шахту и вход под ним завалили.

— Активисты… — пробормотал он. — Комитетчики хреновы… Вас бы сейчас сюда.

Кислородная маска приглушила голос, слова едва достигали слуха — скорее, вибрация голоса передавалась по лицевым костям. Лучше бы Дейл Нуньес меня остановил, подумал он. Кто знал, что мне будет так страшно?

Должно быть, это и есть та пружина, которая делает человека параноиком. Предельно острое, мерзкое ощущение того, что за тобой следят. Да, решил он, пожалуй, это самое гадкое, что я когда-либо испытывал. Страх был всего лишь незначительным компонентом. Нет, сейчас преобладало другое ощущение: ты виден как на ладони. Невыносимо.

Он снова запустил «землеройку», машина заурчала и возобновила работу. Земля и камни расступались у него над головой, «землеройка» распыляла, сжигала их, превращала в чистую энергию — или что-то еще. В итоге оставался лишь тончайший пепел, высыпающийся сзади из машины — ничего больше. Все остальное она использовала для своего метаболизма, и в туннеле под ним не оставалось ничего.

Он сможет вернуться — в любой момент.

Но он этого не сделал. Он продолжал пробиваться вверх.

Из крохотного динамика интеркома послышался голос одного из активистов «Тома Микса» — убежища, которое осталось где-то внизу:

— Эй, президент Сент-Джеймс! С вами все в порядке? Мы уже целый час ждем, а от вас до сих пор ни слова.