Владислав Крапивин - Прыгалка

— Маленько…

Надо было решаться мгновенно. А то увязнешь в дурацкой стыдливости и… получится, что он оставил девочку в беде. Марко обмер и выговорил:

— Дай… я попробую…

— Что?

— Ну… убрать боль. Как ты… — и заколотилось сердце.

Она могла сказать: «Да ну тебя…» Или «У тебя не получится, уметь надо…» Или «Не надо, не так уж и болит…» Или… да всё, что угодно. Она вздохнула чуть заметно:

— Попробуй…

Наверно, сильно болело.

Марко… он как бы выключил в себе все чувства. Механически, будто робот, пропустил левую руку за Юнкиной шеей (рыжие волосы защекотали уже не болевший локоть), положил ладонь на тонкое, как у птицы плечико — оно слегка дрогнуло под трикотажем. А правую руку протянул поперёк её груди. Замком сцепил пальцы на Юнкином плече. И… ничего не получилось. Не было ни тепла в ладонях, ни дрожания струн. И он понял, что боль в Юнке так и сидит — безжалостная и равнодушная.

Потому что нельзя было выключать себя! Нельзя бояться. Если взялся защищать кого-то, забудь про всякие страхи. Помни только про тепло в ладонях… И про то, что девочке не должно быть больно. Она же помогла тебе. А ты…

Надо было представить что-то хорошее. Доброе. И Марко вдруг представил дрожащую лунную дорожку на поверхности залива и стрёкот цикад. И будто он с Юнкой не на скамейке, а на плоском, нагретом за день камне у самой воды. Здесь, в ласковости летнего вечера, не было места для боли. Он этой боли велел: «Уйди… растай…»

Чуть ощутимые струнки ожили под кожей ладоней. И… отозвались на плече у Юнки, под натянувшимся трикотажем. Или показалось? Нет, не показалось.

— Ой… — шёпотом сказала Юнка.

— Что? — испугался он.

Не болит, — выдохнула она. — Перестало. Ты… как дядя Фома.

Марко обрадовался, расслабился, и даже проскользнула одна посторонняя мысль: что волосы Юнки пахнут апельсинами.

— Давай ещё немного…

— Ладно, — шепнула она.

Струнки щекочуще дрожали в ладонях.

И вдруг раздался — будто грянул с высоты — голос физкультурника:

— Солончук, вы зачем на скамейке запасных?! Чтобы отдыхать? Или чтобы обниматься?

Олеся Изяславовича знали как известного спортсмена, чемпиона НЮШа по тяжёлой атлетике. Но как педагог он был туповат и хамоват. Сейчас он, кажется, рассчитывал на одобрение и гогот шестиклассников. Однако было тихо. Надолго ли тихо? Марко не вспыхнул, не вздрогнул, не съёжился. То есть, он, может быть, сделал это внутри себя, но лишь на миг. А внешне сохранил железное спокойствие. Потому что лишь спокойствие могло спасти его. И Юнку.

Он убрал руки с Юнкиного плеча. Сел прямо, обнял колено. Глянул на учителя. Сказал очень ровно:

— Нет никаких объятий. Это мануальная терапия. У Юнки болело плечо, и я ей помог. Вот и всё.

Класс молчал, и это слегка обескуражило физкультурника.

— Вот как, — хмыкнул он. — А мне показалось…

Марко сказал прежним тоном:

— Кто как думает, тому так и кажется. Если у кого-то гадости в голове…

Олесь Изяславович встрепенулся:

— А не прогуляться ли вам к директору? Терапевт…

— Директор на конференции, — напомнил Марко. — О повышении всяких уровней…

— Ваше счастье… — слегка сдал позиции физкультурник. Но Марко не сдал. Закипала досада.

— Нас учат, что счастье надо делать своими руками, — заявил он. — Вы должны это знать, вы же чемпион.

— Я-то да, — согласился Олесь Изяславович. — А вы, боюсь, никогда им не станете. Не тот волевой настрой.

— В штанге точно не стану. Есть спорт, где важны не столько мускулы, сколько голова, — выдал Марко. Он ждал, когда физкультурник взорвётся. Но тот проявлял терпение (наверно, его удивляло молчание шестого «Г»).

— В шахматах вы наверняка преуспеваете, — заметил он.

— Не только в шахматах…

— Любопытно, в каком ещё виде спорта?

— В парусном, — нагло сказал Марко.

На самом деле он ходил под парусом всего два раза. На стареньком яле-четвёрке, со Слоном. Тот возил продукты отцу, который рыбачил с артелью в Жёлтом лимане. Слон брал, кроме Марко, ещё нескольких ребят — Пикселя и Топку, маленького Икиру и увесистого Фимку Кранца («для остойчивости судна»). Ветерок был в меру свежий, слегка брызгало, слегка кренило, но в общем-то никакого риска, одна радость. А неподалёку бежал ялик тётушки Матрёны и её племянницы Оксанки, так что получилось вроде соревнований (тётушка и племянница их обогнали).

— Престижный вид, — язвительно заметил педагог-чемпион. — Нам не по карману. Вы, наверно, сын крупного бизнесмена?

— Похоже, что да, — снисходительно согласился Марко. — Мой папа совладелец акций Бахчунских рудников…

У отца и правда были акции — две или три. Но здесь кто их станет считать…

Одноклассники по-прежнему молчали. Похоже, что сейчас уважительно…

Звонок оборвал дискуссию…

В коридоре Юнка сказала:

— Я боялась, что он тебя с треском выгонит.

— Я тоже, — признался Марко. — То есть не боялся, а ждал… А как плечо? Не болит?

— Нисколечко! И теперь долго не будет болеть… Может быть, больше никогда.

После того случая Марко и Юнка вели себя по-прежнему. Здоровались утром, но потом не подходили друг к дружке. Марко опять сдерживала дурацкая стеснительность, а Юнку… ну, кто знает, что чувствовала Юнка.

А в субботу после уроков она подошла и обыкновенно так, будто лишь недавно беседовали, сказала:

— Конек, у меня есть билет на завтра в Детский дворец искусств. Там праздник «Приход весны». Будут всякие выступления, и наша труппа тоже…

— И ты будешь?!

— Ну… чуть-чуть. Пойдёшь?

— Ладно!.. То есть спасибо.

Вместо дурацкого лицейского сюртука Марко надел черную вельветовую рубашку с нашивкой-корабликом и белым воротничком. Давнюю. От нее пахло водорослями Тарханайской косы.

Дядюшка отвез его к Дворцу на своем «Шевроле» (было далековато).

— Спасибо, дядя Гера! Обратно я сам…

Юнка встретила его у входа. Сунула еще один билет.

— Это мой. Место рядом с твоим, никому не давай садиться, говори, что занято. — И убежала в служебную дверь.

Марко разделся, прошел в зал, места оказались в первых рядах. Он сел, вдыхая театральные запахи.

Ждать пришлось недолго. Труппа театра имени Гоголя выступала первой — сразу после нескольких праздничных речей (о том, что скоро весна, и о том, как счастливы дети Независимых Южных Штатов). Давали сцену из «Принца и нищего». Были эти принц и нищий крупноваты и толстоваты — наверно, их взяли на такие роли, потому что очень похожи друг на друга. Да Марко на них почти и не смотрел. Смотрел на Юнку. Она играла мальчишку-пажа из королевской свиты. Роль самая второстепенная, но у Юнки паж получался живой такой, вертлявый, то и дело нарушающий придворный этикет. Ему (то есть ей) хлопали. Марко, наверно, больше всех…