Леонид Дюк - Теория поля

Теперь же Арсений твердо усвоил: его сын мертв, и любые, даже весьма правдоподобные, образы, являются лишь плодом воображения утомленного сознания. Благодаря наработанной годами практике, едва только заметив Платона, мозг сразу же получил сигнал «Внимание, сон!», и сновидение моментально превратилось в осознанное.

До этого Козыреву еще ни разу не представлялась возможность пообщаться с погибшим сыном. Он стоял и смотрел на него, почему-то вдруг растерявшись и позабыв все вопросы, на которые так страстно желал получить ответы. Платон смотрел на него с легкой, ничего не выражающей улыбкой на губах. Будто бы ждал чего-то.

Арсений сделал несколько шагов навстречу. Малыш – а выглядел он точно так же, как в свой последний день – равнодушно провожал его взглядом. Остановившись рядом, отец взял его за руку.

– Как ты тут, сынок?

На секунду Арсению показалось, что по лицу ребенка пробежала едва заметная тень легкого недоумения.

– Нормально.

– Расскажи мне, что произошло?

Платон смотрел на него непонимающими глазами и молчал.

Выждав несколько секунд, так и не дождавшись ответа и боясь не успеть спросить главного, он поспешно задал следующий, основной вопрос:

– Ты нас простил? Ты не сердишься больше на нас с мамой?

Сын смотрел на отца и будто безуспешно пытался прочитать что-то на его лице. Словно сомневаясь в правильности сделанного выбора, он, наконец, произнес спокойной, ровной интонацией:

– Нет, я не сержусь. У меня все хорошо.

Вдруг неизвестно откуда, то ли со всех сторон сразу, то ли изнутри себя самого, до Козырева донесся четкий, уверенный и громкий голос:

– Арсений, его бесполезно о чем-либо спрашивать! Неужели ты до сих пор не понял?! Это не Платон, это фантом. Никакого отношения к реальной душе твоего сына он не имеет. Всего лишь отображение твоих собственных мыслей. Какую новую информацию о нем ты пытаешься отыскать в своем сознании?

Фантом тут же растаял. Разочарованный и одновременно удивленный, Козырев пожелал узнать, кто это такой позволяет себе хозяйничать в его сне. Обычно он сам властвовал там безраздельно. Но даже не успев толком сформулировать вопрос, услышал раскатистый, зычный ответ:

– Я ничто и все одновременно. Конечно, если использовать твою собственную интерпретацию меня. Надеюсь, ты не возражаешь?

– Да называй себя как хочешь, – на этот раз Арсений успел закончить фразу. – Но я, вообще-то, привык, что в моих снах я решаю, кому что делать. И куда, скажи на милость, подевался мой сын?

– Ты непоследователен в своих желаниях!

– Поясни!

– Пожалуйста! Чего ты пытался добиться от этого милого фантома?

Перед ним на секунду возник образ сына и снова исчез.

– Ведь он всего лишь отражение твоих мыслей. Он пытается уловить каждое твое желание и тотчас его исполнить. Но ты ничего не просишь. Точнее, ты просишь того, чего он не может тебе дать, ибо этого нет в твоем сознании. Откуда же взяться ответам?

– А ты, как я посмотрю, не сильно стремишься исполнять мои желания!

– Ты так думаешь?

– Я пока не знаю.

– Но если ты предоставляешь право волеизъявления своему сыну, почему ты требуешь от меня беспрекословного подчинения? Я такой же объект в твоем сне. Или же наоборот, если ты считаешь, что я обязан исполнять твои желания, то почему ждешь от сына настоящих ответов на свои вопросы? Он скажет лишь то, что ты хочешь услышать. Однако ты не ищешь слов успокоения, ты жаждешь правды!

Арсений молчал.

– Ты меня понял?

– А давай поменяем вас местами! Ты будешь меня слушаться, а Платон пусть сам решает, как ему себя вести.

Громогласный смех сотряс декорации осознанного сновидения.

– Ты меня понял!

– И каков будет ответ?

– Нет! Не сейчас!

– Ну хорошо, Бог с тобой, разрешаю тебе не подчиняться моим мыслям, но позволь хотя бы поговорить с сыном!

– Именно это я имел в виду, когда говорил «нет». И ты меня понял.

– Стоило попытаться…

– Ладно, так и быть, – неизвестный голос немного смягчился, – можешь задать один любой вопрос. Я отвечу за него.

– А как я узнаю, что ты скажешь правду?

– Это вопрос? Отвечать?

– Нет, подожди. Впрочем, да, ответь.

– А ты не глуп! Скоро ты сам сможешь узнать, что я сказал правду.

– Но это не ответ. Я спросил, как я узнаю?

– Арсений, хитрить со мной бесполезно. Я слышу мысли, а не слова. Задавая вопрос, ты имел в виду «Будут ли у меня гарантии, что ты скажешь правду». Я ответил на этот вопрос. «Да, ты сможешь убедиться в том, что я сказал правду». Теперь ты спрашиваешь: «Каким именно образом я смогу в этом убедиться?» Это уже второй вопрос. Твой выбор сделан.

– Про возможность выбора я тоже осведомлен немного. Нет никакого выбора, это иллюзия.

– Выбор есть, и ты это знаешь. Твои мысли определяют твой выбор.

– Это да, но потом нужно время, чтобы мысленный «заказ» реализовался. И на пути к результату мы лишены выбора.

– Только не здесь. Во сне человек поступает в соответствии со своей волей. Здесь нет сценариев. Создавай какой хочешь, по вкусу.

– Я выбрал. Хочу увидеть Платона.

– Это не только твой выбор. Должен быть еще и его выбор. Впрочем, ты всегда можешь пообщаться с фантомом.

Перед Козыревым вновь возник абсолютно живой и правдоподобный образ сына. По-прежнему покорный и безучастный. Арсений пару мгновений с сожалением смотрел на него, потом ответил:

– Нет, не стоит, пожалуй.

Он проснулся, но еще долго лежал в постели, многократно прокручивая в голове диалог из недавнего сновидения. Что это было? Никогда ранее с ним не происходило ничего подобного. А ведь он считал, что отлично ориентируется в мире собственных грез. На этот раз общение выглядело слишком уж реальным. Присутствовала и еще одна любопытная особенность. Проснувшись, он отметил, что ему не нужно было прилагать ни малейших усилий для сохранения сна. Обычно это давалось с большим трудом, теперь же он вовсе не думал о том, как не допустить нежелательное пробуждение.

Но почему же не удалось поговорить с Платоном? Если голос был прав, и он наблюдал всего лишь фантом, созданный его же разумом, то значит голос реален. Ведь не может же быть правым то, чего не существует? Но если голос кому-то принадлежит, то этот кто-то наделен осознанной возможностью вторгаться в чужие сновидения, вести вполне содержательную беседу. А этот факт, в свою очередь, косвенно подтверждает возможность реальной беседы с погибшим сыном. Продолжая логическую цепь, основанную на допущении реальности говорившего с ним, следует сделать вывод, что Платон не пожелал встречи с отцом. Почему? Вероятно, он обижен. Это единственное, что мог предположить Арсений. Ведь он имел возможность рассуждать только на основании своего личного опыта в текущей жизни.