Франк Шетцинг - Стая

Шумейкер тоже высказал скепсис:

— Вроде не нападало с неба зелёных человечков. Вся эта муть насчёт заговора годится только для кино. Если сегодня киты где-то нападают на корабли, завтра об этом будет знать весь мир, ничего не скроешь.

— Тогда смотри, — сказала Делавэр. — В Тофино всего тысяча двести жителей, и он состоит из трёх улиц. И то не все знают обо всех.

— Ну и что?

— Один городок — а такой большой. А уж на планете-то! Да, правительство не может постоянно умалчивать новости. Но можно умалить их значение. Сделать так, чтобы новость прозвучала скромно и никого не поразила. Это удаётся. Наверняка обо всём, что я нашла в интернете, было напечатано даже в здешних газетах и прошло по телевидению, а мы этого просто не заметили.

— Да? — неуверенно сказал Шумейкер и сощурился.

— Вся информация у Ли, — подвёл итог Эневек. — Она знает куда больше нас.

— Тогда спроси её, — сказал Шумейкер. — А что? Получишь либо «нет», либо по зубам, но хуже, чем теперь, не будет.

Эневек молчал. Ему не получить никакого разъяснения. Уж Форд как только не выспрашивал, а ничего не узнал.

Может, настала пора просто брать ответы?

Когда Шумейкер ушёл, Делавэр положила на стол номер газеты «Vancouver Sun»:

— Я специально ждала, когда Том уйдёт.

Делавэр улыбнулась. Хотя Эневек в последние дни не демонстрировал ни вежливости, ни предупредительности, не говоря уже о хорошем настроении, она была с ним очень мила. Вопрос о его происхождении больше не поднимался.

Эневек сразу увидел, что она имела в виду. Материал был маленький, всего несколько строчек. При нём фото с изображением счастливой семьи — отец, мать и мальчик, все они с благодарностью смотрят на рослого человека. Отец пожимает ему руку.

Маленький Билл Шекли (5), спасённый с борта тонущего корабля «Леди Уэксхем», снова может улыбаться. Сегодня его родители с облегчением забрали его из больницы Виктории, где он был под наблюдением врачей. Во время спасательной акции Билл получил опасное переохлаждение и — как следствие — воспаление лёгких. Теперь это позади. Сегодня его родители благодарят прежде всего Джека «Грейвольфа» О’Бэннона, известного природозащитника острова Ванкувер, который руководил акцией спасения и затем трогательно заботился о маленьком Билле. Герой Тофино, как с тех пор называют О’Бэннона, нашёл место в сердце не только маленького мальчика.

Эневек сложил газету и бросил её на стол.

— Шумейкер бы взорвался, — сказал он.

Некоторое время оба молчали. Эневек смотрел на медленные облака и пытался раздуть свой гнев на Грейвольфа, но на сей раз у него ничего не получалось. Ярость он чувствовал лишь по отношению к тем людям, которые создавали препятствия его с Фордом работе, по отношению к этой противной генеральше и, по необъяснимым причинам, по отношению к самому себе.

Честно говоря, к себе больше всего.

— Что, собственно, у вас у всех за проблема с Грейвольфом? — спросила Делавэр.

— Ты же видела, что он устроил.

— Это когда они бросались рыбой? Хорошо, то был перебор. Но можно сказать, что у него были и основания.

— Все основания Грейвольфа — это затеять скандал. — Эневек потёр глаза. Хотя было утро, он снова чувствовал себя усталым и обессиленным.

— Не пойми меня превратно, — осторожно сказала Делавэр. — Но этот человек вытащил меня из воды, когда я уже думала, что со мной всё. Два дня назад я попыталась разыскать его. Нашла за стойкой пивной в Уклюлете и… ну, в общем, поблагодарила его.

— И что? — неохотно спросил Эневек. — Что он сказал?

— Он не ожидал этого.

Эневек выжидательно смотрел на неё.

— Он даже растерялся, — продолжала Делавэр. — И обрадовался. Потом он спросил, как дела у тебя.

— У меня?

— Знаешь, что я думаю? — Она скрестила руки на столе. — Я думаю, у него мало друзей.

— Может, ему следовало бы спросить у себя самого, почему.

— И я думаю, что он хорошо к тебе относится.

— Лисия, прекрати. Что из того? Что мне, заплакать и объявить его святым?

— Просто расскажи мне про него.

Боже правый, зачем? — думал Эневек. Неужели нам больше не о чем поговорить? О чём-нибудь более приятном, например…

Он раздумывал. Ему ничего не приходило в голову.

— Мы с ним дружили когда-то, — скупо сказал он. Он ждал, что Делавэр подпрыгнет с победным воплем: ага, попался, я была права! — но она только кивнула.

— Его зовут Джек О’Бэннон, родом он из штата Вашингтон. Его отец ирландец и женился на полуиндианке. В США Джек чем только не занимался — был и водителем грузовика, и вышибалой, и рекламным графиком, и телохранителем, и в конце концов даже аквалангистом в военно-морском флоте. Там он тренировал дельфинов. И делал это хорошо, но потом у него обнаружили порок сердца. Не то чтобы тяжёлый, но у военных жёсткие правила. Пришлось расстаться с флотом, хотя у него дома целая полка с наградами.

— Что привело его в Канаду?

— Джек всегда питал к Канаде слабость. Сперва он попытал счастья в кино. Думал стать актёром, но таланта Бог не дал. Собственно, у него ничего не получается только потому, что он мгновенно теряет самообладание, от его кулаков люди в больницу попадали.

Делавэр ахнула. Эневек ухмыльнулся:

— Мне очень жаль, если я нанёс урон твоему идеалу. Я не особо большой его поклонник.

— Ну, хорошо. И что потом?

— Потом? — Эневек налил себе стакан апельсинового сока. — Потом он угодил в тюрьму. Хотя ничего не украл, никого не обманул. Горячий темперамент его подвёл. Когда он оттуда вышел, всё, конечно, существенно осложнилось. А тут он начитался книг о защите природы, о китах и решил примкнуть. Он пришёл к Дэви, с которым познакомился в одной поездке в Уклюлете. Дэви взял его шкипером при условии, что от него не будет никаких неприятностей. А Джек умеет быть обаятельным, когда захочет.

Делавэр кивнула:

— Но он не захотел.

— Какое-то время держался. Туристки к нам так и повалили валом. Всё было в лучшем виде — до того дня, пока он снова не побил одного.

— Надеюсь, не туриста?

— Не надейся.

— О боже!

— М-да. Дэви хотел его вышвырнуть. Я его еле уговорил дать Джеку ещё один шанс. И что же делает этот идиот? — В нём снова проснулось озлобление против Грейвольфа. — Через три недели — тот же номер. После этого Дэви просто обязан был его уволить. А как бы ты поступила?

— Думаю, мне бы хватило и первого эпизода, — тихо сказала Делавэр.

— Тогда я спокоен за твоё будущее, — насмешливо сказал Эневек. — Но когда ты за кого-то ручаешься, а он благодарит тебя таким образом, симпатия почему-то пропадает.

Он выпил апельсиновый сок, поперхнулся и закашлялся. Делавэр похлопала его по спине.

— После этого у него совсем поехала крыша, — продолжил он. — У Джека есть ещё одна проблема: его подводит чувство реальности. Видимо, в момент отчаяния к нему явился Великий Маниту и возвестил: мол, отныне ты зовёшься Грейвольфом, ты защищаешь китов и всё, что шевелится. Иди, дескать, и борись. Ясно, что он затаил на нас зуб, и вот этот идиот внушил себе, что должен бороться против нас, к тому же он считает, что я на неверном пути и не понимаю этого. — Эневек злился всё больше. — Он всё валит в одну кучу. Он понятия не имеет ни о защите природы, ни об индейцах, к которым чувствует такую привязанность. Индейцы над ним потешаются. Ты была у него дома? Ах, нет, ты же нашла его в пивной! Вся его халупа забита индейским китчем. Над ним смеются все, кроме тех, кто сам ни на что не годен, — бестолковые подростки, старые хиппи, драчуны и пьяницы. Они от него в восторге. Грейвольф собрал вокруг себя все отбросы двух культур — анархистов и неудачников-антиглобалистов, восстающих против мирового государственного насилия, воинствующих природозащитных уродов, которых выкинули из Гринписа, чтоб не наносили урон его доброму имени, и индейцев, которых не хочет знать собственное племя. Всякий криминальный сброд. Большинству этих бедолаг плевать на китов, им лишь бы пошуметь и привлечь к себе внимание, но Джек этого не понимает и всерьёз верит, что его «Морская гвардия» — настоящая природозащитная организация. Он финансирует этот сброд, представь себе, зарабатывая лесорубом и лесным проводником, а сам живёт в лачуге, в которой ты и собаку бы не поселила! Вот ведь паскудство! Как он смеет делать из себя посмешище? Почему такой человек становится трагической фигурой, а? Этот засранец! Можешь ты мне это сказать?