Хоган Биики - Рассказы

— Какой ужас, — сказал Волемир Мефодьевич. — Кто это?

— Легендарный рэпер, — сказала англичанка.

Пинтусевич-старший напрягся, пытаясь соответствовать, и сказал:

— Вау.

Англичанка встрепенулась и быстро глянула на Волемира Мефодьевича.

— Алла Петровна, кстати, тоже подпевала! — с укоризной глядя на Пинтусевича, пресекла её классная руководительница.

Англичанка густо покраснела и сказала:

— У Эминема было очень тяжелое детство. И он симпатичный

Последнее предложение — почти шепотом. Затем, роняя, поднимая и снова роняя какие-то мелкие предметы, молча села рядом с химичкой.

Домой Пинтусевич вернулся задумчивый. Спал плохо, а утром встал, с твердым решением сходить в музыкальную школу.

— Как хорошо, что вы к нам пришли!

Сама по себе фраза была хороша. Волемиру Мефодьевичу не понравились интонации. Было в них что-то каннибальское.

— Мы все понимаем, — сказала Эмма Аскольдовна, и в голове Пинтусевича-старшего началось что-то вроде гудения. Перед щелчком. — У мальчика неблагоприятные гены.

Бамц! Да что ж такое-то, подумал Пинтусевич.

— Но пустить дело на самотек было преступлением со стороны педагогического коллектива. Иван, безусловно, талантлив. Но при этом он совершенно, совершенно неорганизован. То, что он позволяет себе на переменах… — Эмма Аскольдовна вдруг хихикнула, но тут же усилием воли вернула на лицо серьезное выражение. — А еще ваш сын придумал игру. Называется "Музыкальный ринг". Скрипка — инструмент серьезный, и играть на нем сидя верхом на товарище, который в этот момент старается сбить кого-то с ног — это… это кощунство! И потом это элементарно нечестно! У Вани скрипка, а у Федечки Зотова — контрабас. А у кого-то вообще — жмуровой барабан. Я тысячу раз говорила коллегам, что подобное дифференцирование делает саму идею тотализатора абсурдной! Но двести баксов, простите, долларов США мне уже никто не вернет!

Тут Эмма Аскольдовна почувствовала, что увлеклась и замолчала. Пинтусевич молча ждал продолжения. В голове у него было пусто. Даже гудения — того, что перед щелчком — не было. Видимо, привыкаю подумал Волемир Мефодьевич.

— В общем, Иван вопиюще несерьёзен. Я бы поняла, если бы у Ивана была какая-то генная предрасположенность, если бы его предки были, к примеру, ну я не знаю… Клоуны, что ли.

Бамц! Всё-таки еще не привык, подумал Волемир Мефодиевич.

— Но ведь вы серьезный человек, руководитель, — продолжала Эмма Аскольдовна. — А Иван?

— Что Иван? — спросил Пинтусевич, испытывая сильное желание увидеть сына.

— Да одно то, как он держит скрипку, — Эмма Аскольдовна приосанилась, — способно довести интеллигентного человека до…

— Оргазма, — неожиданно для себя брякнул Волемир Мефодьевич.

Слово это повисло между и тихо растаяло, оставив после себя неприятный душок.

— Что ж, — сухо сказала Эмма Аскольдовна. — Мне кажется, я начинаю понимать. Вот и обнажился ваш нравственный стержень, господин Пинтусевич.

— Папа, ты чего, — сказал Иван Пинтусевич, заметно нервничая. Повод был — не каждый день отец молча разглядывает тебя в течение получаса.

— Иван, — сказал наконец Пинтусевич-старший, — Сыграй мне на скрипке.

Младший Пинтусевич обалдело вышел и минуту спустя вернулся со скрипкой. Встал. Прижал скрипку к щеке, тряхнул кудрявой головой и заиграл. Минуту Волемир Мефодьевич слушал молча, а потом спросил:

— Это Эминем?

— Это Моцарт, — сказала жена, любуясь сыном.

Бамц! Щёлкнуло в голове Волемира Мефодьевича: ему всё стало ясно. Бывает такое: живешь, живешь и вдруг бамц! — и все становится ясно.

— Эльвира! Это не мой сын! Всё ясно! Ялта! Известный скрипач в соседнем номере!

— Что?! — Эльвира Васильевна была неподдельно изумлена.

— Да как ты посмела?! Как ты могла?! — даже в этой ситуации Пинтусевич-старший оставался профессионалом и все делал очень смешно: бегал туда-сюда, смахнул со стола вазу, несколько раз перебросил её с руки на руку, пытаясь поймать, и разбил зеркало. Вазу при этом не спас. После этого он окончательно осерчал и впервые в жизни попытался поднять руку на женщину.

— Папа! Не смей бить маму!

Бамц! На этот раз это был классический свинг, очень удачно исполненный Пинтусевичем-младшим.

"А в номере напротив жил боксёр" — почему-то вспомнил Волемир Мефодьевич и потерял сознание.

— Чем это ты его? — спросила мать.

— Рукой, — растерянно сказал сын.

— А-а, — сказала мать, — тогда сходи за молоком.

— А деньги?

— Сейчас, — сказала мать и вынула у лежащего на полу Пинтусевича-старшего из кармана пару купюр.

Иван, поглядывая то на лежащего отца, то на собственную руку, оделся и вышел.

Скрипнула дверь. Известный скрипач в пыльном на животе смокинге тихонько выбрался из спальни.

— Элечка, — сказал скрипач, косясь на лежащего клоуна. — Я, наверное, пойду.

— Иди, — сказала Эльвира Васильевна.

— Полно дел. Лондон, гастроли, — сказал скрипач.

— Я понимаю, — сказала Эльвира Васильевна.

— Я позвоню, — сказал скрипач, одеваясь.

— Позвони, — сказала Эльвира Васильевна.

Скрипач ушел.

Скрипнула дверца шкафа, и оттуда вылез боксер-полутяж. Был он такой, классический — волосы ежиком, перебитый нос, крепенький. Он с осуждением посмотрел на скрипку, а затем внимательно — на лежащего клоуна, и тихонечко присвистнул. От восторга. Хлопнула входная дверь, и в комнату вошел Пинтусевич-младший. Боксер подошел к мальчику, потрепал его по голове, вынул из кармана сто рублей и протянул их Эльвире Васильевне.

— Купи ему шоколадку, — сказал он. — А лучше две. Парень-то подрос. Ну мне пора. Дела.

— Гастроли? — спросила Эльвира Васильевна.

— Я тебе что — бандит какой? Никакого криминала! — сказал боксер. — Пацанов на отборочный везу.

И ушел тяжелыми шагами в ночь.

Всегда хочется узнать, чем всё кончилось. Вот только чем закончится, я боюсь, мы никогда не узнаем. Потому что мы сидим на крыше и не хотим оттуда спускаться. Потому что если мы спустимся, то мы все узнаем.

Попросту говоря — нам страшно.

Но мы в этом друг другу не признаемся. Отчасти оттого, что бояться формально нечего. Отчасти оттого, что мы пьяны. Но в основном потому, что признавать это глупо. И так всё понятно. Поэтому Тоха говорит хриплым голосом, слегка растягивая гласные:

— Ну что-а, па-ашли?

— Канэшна-а! — отвечаю я. И мы снова никуда не идем. Пялимся на звёзды и потихоньку трезвеем.

Началось это несколько месяцев назад. С простого вопроса.

— Ты когда видел Свана в последний раз?

Сван — это не национальность. Сван — это Славка Ванкеев. Красный диплом, внешность ботаника. Гений без всяких натяжек. С этим соглашались все. Деканат, профильная кафедра, одногруппники, одногруппницы. Даже у нас на матфаке он был достаточно знаменит. И это при том, что ко всем биолого-философическо-филологическим дисциплинам мы относились с легкой долей презрения. Матфак — это я, матфак — это мы, матфак — это лучшие люди страны. Я первым привез с Москвы эту нехитрую спартачёвскую кричалочку и гордился этим страшно.