Михаил Харитонов - Путь Базилио

С Буратиной ситуация была сложнее. Таскать из лаборатории брикеты комбикорма для прожорливого бамбука теперь стало невозможно. Получать их официально — тоже, из-за зависших в канцелярии документов. Все попытки доктора хоть как-то ускорить процесс к успеху не привели. Кое-какой харч удавалось перехватить у знакомых: доктора Коллоди многие любили и хотели помочь. Однако этих подачек всё равно не хватало.

Буратина старался больше спать и меньше двигаться, и всё равно терял силы: быстрый обмен сжигал все запасы. От худеющего тела стали отслаиваться волокна. Пол в каморке был засыпан стружкой, которую аккуратный бамбук каждый день счёсывал с себя ногтями. Увы, все гигиенические принадлежности — скоба, мачете и шкурка — остались в комнате 16А.

К концу первой недели папа Карло нашёл халтурку: забрал к себе в каморку на передержку маленький самозапиральник с каким-то существом, готовящимся к ребилдингу. К счастью, права лаборанта это ему позволяли. Халтурка оплачивалась по минималке, однако смысл был не в деньгах. Тело в автоклаве надо было не только подпитывать клеточной массой, но и кормить. Корм представляла из себя противную на вкус жидкость, прокачиваемую через кишечник. Папа Карло каким-то образом выписал на себя полуторное количество этой дряни. Буратина, борясь с тошнотой, пил мерзскую водичку, иначе было совсем уж скверно.

Потом папа Карло перестал появляться в каморке вообще. Буратина изнывал от скуки и голода. Впервые в жизни он подумал о том, что, наверное, с удовольствием почитал бы какую-нибудь книжку. Ещё больше ему хотелось погулять. Увы, его неподтверждённый статус не позволял проводить время на территории Центра, а за ворота в общую зону его тоже не выпускали.

Однажды от нечего делать бамбук попытался исследовать пространство за голограммой с очагом. К сожалению, мешал нос: при попытке просунуть голову внутрь он довольно быстро упирался в какую-то твёрдую преграду. Обламывать же старое испытанное оружие Буратина не хотел. Всё, что ему удалось разглядеть сквозь мерцание фальшивого пламени — так это какую-то дверцу. Скорее всего, это был коммуникационный лаз или что-то вроде этого. Но там всё было так затянуто пылью и паутиной, что разобрать что-либо было совершенно невозможно, и Буратина оставил эту затею.

Вопрос с обучением решался медленно и со скрипом. Учебных заведений в общей зоне было довольно много: в конце концов, в Директории единственными путями наверх были удачный ребилдинг и хорошее образование. Однако, училищ начальной ступени имелось всего три, и все были недёшевы.

В конце концов доктор Коллоди остановился на том самом Аузбухенцентруме, о котором говорил сверчок.

Об этом месте Буратина кое-что слышал. Запомнил он, впрочем, немного. Однако в долгие часы сидения на койке единственным его развлечением, кроме рукоблудия (этим нехитрым делом бамбук мог заниматься очень долго, но всё-таки не всё время напролёт), было копаться в памяти. Правда, в основном Буратине вспоминались житейские вещи: мягкое лоно Виньки, победы в спарринге, Джузеппе, комнату 16А, засраный конями газон и ссоры с входным крокодилом. Про AZ он помнил какие-то обрывки разговоров — типа того, что там очень жёсткая дисциплина, зато хорошо учат и кормят до отвала.

Голодному деревяшке последнее обстоятельство казалось перевешивающим всё остальное. К началу второй недели он заметил за собой, что стал приглядываться к существу в автоклаве с нехорошим пищевым интересом.

Однажды ночью — доктор Коллоди, как всегда, отсутствовал — автоклав с тихим звоном открылся. Буратина помог находившемуся там существу выбраться на волю — благо, обросло оно не слишком сильно и могло шевелить конечностями.

Бамбук подумал было насчёт потрахушек: у него очень давно никого не было. Однако, зверюшка из автоклава совершенно не возбуждала: какая-то непонятная малоразмерная жёлтая фигня с миниатюрным клювиком и круглыми чёрными глазками. Идея пообкусывать наросшие ткани — сейчас даже такой хавчик казался голодном бамбуку вполне приемлемой добавкой к рациону — тоже оказалась неосуществимой: существо было покрыто чем-то вроде переразвитых перьев, совершенно несъедобных даже на вид.

Зато жёлтая фигня оказалась разговорчивой, чтобы не сказать болтливой, а изнывавший от скуки Буратина был благодарным и внимательным слушателем.

— Я цыпль [13] Автор ввёл лишнюю сущность - «цыпля» - для того, чтобы соблюсти принцип: все существа именуются по названию своей основы, так что цыплёнка пришлось бы назвать «петухом» или «петушком». К сожалению, это само по себе невинное слово в советско-россиянской тюремно-гомосексуальной лексике (которая, наряду с матом, образует основу советско-россиянской языковой картины мира) обозначает мужчину, насильственно принуждённого к гомосексуальным контактам. Соответственно, читатель, встретивший в тексте слово «петушок», volens nolens начинает ждать сцен, включать которые автор включать в текст не намеревался. В девятнадцатой главе я, напротив, сознательно воспользовался этими ожиданиями - но отнюдь не для того, чтобы их удовлетворять. , — представилась тварюка, и тут же пустилась в объяснения, что цыпли — это новомодная и чрезвычайно перспективная модификация базовой основы куриных, прошитой генами дебря и заполированные страусом и лемуром. Цыпли были недавно запущены в серию лабораторией перспективных исследований. Как и все изделия ЛПИ, цыпль с рождения имел статус эволюционирующего и ни дня не прожил в вольере.

Работала с его тельцем и умишком кураторша из отдела стратегических исследований: существо называло её «мамой Курой». Об этой самой «маме Куре» цыпль был готов говорить бесконечно и в исключительно восторженном тоне. Трезвомыслящий Буратина только хмыкал. Впрочем, скепсиса у него поубавилось, когда он узнал, что «мама Кура» — лиса: ему вдруг вспомнился чей-то рассказ, что у лис и в самом деле встречается генетически обусловленная любовь к птичьим. Вполне вероятно, что «мама Кура» и её питомец и впрямь жили душа в душу.

Потом разговор перекинулся на темы образования. Тут Буратина навострил уши: малолетний цыпль оказался неожиданно хорошо подкован по этой части.

Зашла речь и про Аузбухенцентрум.

— Мама Кура, — рассказывал цыпль, тщетно пытаясь вырвать своим слабеньким клювиком длинное перо, выросшее почему-то на ноге, — тоже хотела меня отдать в Центр. Там выше стандарты образования. Но я решил, что не выдержу. Там бьют, — доверительно сообщил он. — И пытают.

— Кто бьёт, кто пытает? — поинтересовался бамбук. Он не очень-то боялся побоев, однако хотел знать подробности.

— Все, — вздохнул цыпль. — Такие уж у них традиции.