Сергей Катуков - Мастер облаков. Сборник рассказов
- Название:Мастер облаков. Сборник рассказов
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Литагент Ридеро
- Год:неизвестен
- ISBN:9785448382529
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Сергей Катуков - Мастер облаков. Сборник рассказов краткое содержание
Мастер облаков. Сборник рассказов - читать онлайн бесплатно ознакомительный отрывок
Интервал:
Закладка:
К вечеру, не отвлекшись совершенно ни на одну постороннюю мысль и физиологическую потребность – как я думал, – я завершил работу.
В комнате горел свет – не помню, когда он был включен. На столе стояла бутылка с кефиром – пригубленная и облизанная вязко-крахмальным белым языком подтека на горлышке. Взлянув на нее, я испытал сильную слабость и тошноту голода.
Я завесил картину, допил кефир, погасил свет и заснул.
5.
В следующие два дня я продолжил рисовать.
Настроение было отличное, вдохновение свежими дивными цветами поместилось в вазе утреннего спокойствия.
В глазах стояло последнее сновидение – каждое утро это был новый набросок – такой яркой и детальной памяти, словно он отпечатывался на сетчатках.
Делая зарисовки, – в последний раз мне приснилась не целая картина, а несколько разрозненных эпизодов-эскизов, – я обдумывал, что со мной произошло.
По рассказам я знал, что татуировшик дает каждому, кто к нему приходит, возможность настоящей, глубокой самореализации. Во время гипнотического транса он высвобождает в «тонком
теле» человека, образно говоря, нити, тонкие волокна его творческой энергии. Как будто очищает душевную кожу и дает колыханиям этих тонких паутинок воспарить. Чувства обостряются из-за трепетания воображаемых творческих «щупалец».
Но взамен приходится отдать часть энергии, проходящей по этим же паутинкам.
В действительности, ситуация могла бы выглядеть так, будто большой хищный жадный паук, сидящий в невидимом поле тяготения, подвешен на энергетической паутине, а в ней завязшими насекомыми дергались художники, производя свои творческие потуги.
Возникал симбиоз «хозяин-жертва», в котором каждая сторона исполняла свою роль.
Было ли мне обидно быть в роли жертвы?
Мог ли творец, получивший импульс вдохновения, быть жертвой?
«Люди испокон веков живут в подобных сетях, – размышлял я. – Рабовладелец и раб, работодатель и работник; кто платит деньги и кто их отрабатывает. Они всю жизнь связаны подобными гравитационными отношениями. Каждый день ходят на работу, скользя по этим линиям в центр, приближаются к пауку и отдают энергию в виде затраченного труда и времени своей жизни. А потом отвозят домой свою, преобразованную в деньги, долю энергии… Мы точно такие же. К тому же я полгода не мог нарисовать ничего толкового… только и всего, взял энергию в кредит… то, что придется расплачиваться с процентами… так все делают… ипотечная энергия… я буду хорошо работать, как я обычно… внутри этой паучьей терминологии… как муравей. Маленький, трудолюбивый рабочий-муравей. Ничего не решает, трудится над своей внутренней жизнью».
В конце концов, я просто получил трудоустройство, конечно, своеобразное, – но, по сути, не многим отличавшееся от того, которым существуют обычные люди.
6.
Через два дня ко мне наведался Лео, со своей мадам и тем самым общим другом.
Он был взбудоражен, в нетерпении бил себя хвостом по бокам, весело шумел, от его окрытой шеи пахло фруктовыми винами, теплым потом и где-то по краям пиджачных рукавов и воротов рубашки, отвернутых белым канцелярским листом – дорогим парфюмом. Он снова напоминал того подвижного, беспафосного, смешливого Лёву Сизова, с которым я вместе когда-то учился у нашего художественного мастера. Носясь по мастерской, хватал мои картины и выкривал:
– Вот эта?! Или эта?
Мадам – тонкая, худая, с запястьями, которые, без сомнения, можно было обхватить цепочкой из десятка муравьев, – раздвигая длинные суконные подолы платья, словно снежные сугробы, слонялась вслед за Лео. Похожая на породистую, анорексичную борзую, с вытянутой – горлом вазы – шеей, под прозрачной стеклянной кожей которой светились синие жилки. Треугольный голос «мадам Лалик» (конечно, это был творческий псевдоним) поднимался и ударялся своей вершиной о потолок, когда она заходила в дальний угол моей комнаты, где косой скат крыши делался очевидным. Да, ее голос, начинаясь широким низким тембром, затем утончался, иссякая на верхушке слабым беспомощным сипом:
– Леооо, вот смотри, какой эскиииз… какие синие квадраатыыыы…
Общим знакомым был Алеша Белкин. Карикатурист с грустным и усталым характером. Всегда спокойный и печальный, сдержанно-настороженный, как сложенные друг на друга блюдца, венчающие высокий стакан. И поэтому он старался особо не расшатываться, не звенеть, а соблюдать ровную осанку и незаметность, словно боясь, что Лео заденет его локтем. Впрочем, он также напоминал прямоугольный спичечный коробок – из-за своего пиджака, бело-пестрого посредине, и с коричневыми вельветовыми рукавами.
Троица – Алеша со скептически сложенным ртом, поддержанным лежащей восьмеркой рук, «прислонясь к дверному косяку»; «мадам Лалик», шурующая астеничными ногами в гардине платья над грядками картин, и Лео, разбавляющий этот пресный пейзаж фруктовым, громким голосом – в общем, эта тройка никогда в таком составе раньше ко мне не заявлялась.
Перестав бегать, глава троицы сел возле окна, потирая затылок и смеясь:
– И где твой последний шедевр? Мы все в нетерпении. – Стало вдруг заметно, что это нервное. Под глазами у него лежали круги, щеки нервно щурились, взгляд бегал.
Я перехватил его короткий бросок к алешиным глазам и о чем-то смутно догадался.
Белкин оторвался от двери и пошел к большой завешенной картине, стоявшей у противоположной стены, возле окна, почти за спиной Лео.
– Ах, вот она где! – Лео.
– Да так… да, новое. – я.
– Какие синие углыыы. – косо пропев, осеклась, мадам.
Алеша на вытянутых руках держал мою последню, – ту, первую, после татуировщика, – законченную картину.
7.
Что было на этой картине?
Читатель, кажется, помнит о ней, – чистом, первом опыте нового взгляда на белое полотно холста.
В тот раз, сразу после посещения татуировщика, я решил, что моя новая картина должна быть чем-то вроде воздуха. Едва сгустившегося, едва заметно натянутого на подрамник. Она должна быть окном в новый день, куда зритель непременно захотел бы переступить. Из своего безобразно старого житья. Из своих мыслей, перекипевших, повторенных, из их напластований. Из цветов, плоских желто-бежевых, коричневых, поджаренных и заскорузлых. Именно это я почувствовал во сне: желание нового и чистого.
Представьте большую комнату. Но не квадратную, нет. Не прямоугольную. Не с параллельными стенами. Стены ее, хотя и ровные и покрашены гладко и незаметно переходящим в оттенки синим цветом, уходят из одного угла картины в другой наискосок, теряясь в дальней перспективе темнеющим инеем. Эта комната – синее, с разной степенью плотности и овеществленности пространство. И в него помещен морской порт. Просторный, проветренный, томительно-синий средневековый амстердамский порт. Как будто это огромный зал, бесконечно вместительный, чьи стены выложены картами облаков, а в небе зала бесшовно встречены друг с другом поднятые до небес стены. И плавают в этой синеве корабли – вместе с облаками, и нет границы между водой и воздухом, и они переплетаются между собой и дружат: белый, фарфоровый и синий, инеевый, и корабельный, теплый, потреснутый кракелюрами и прожилками древесного мрамора.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: