Зухра Сидикова - Актриса

Очередь в аптеке не очень длинная. Впереди три человека, со спины тётка толстая подпирает. Хоть немного отдохнуть, подумать.

Верочка – поздний ребенок. Почти сорок лет было Тамаре Ивановне, когда она родила дочку. Осуждали её, сплетничали за спиной.

Сейчас она уже и лица не помнила того человека – Верочкиного отца. Высокий был, видный мужчина. Верочка не в него пошла – маленькая, смуглая. Невзрачная из себя, в мать. Да вот, поди ж ты, позарился кто-то…

Что делать-то теперь? Зарплата – курам на смех. Да и здоровье подводит. Может, Верочка ошиблась? Может быть, всё обойдется?

Толстая тётка пихнула Тамару Ивановну в спину:

– Женщина, вы что, уснули там? Берите уже, людей не задерживайте.

Тамара Ивановна протянула деньги. Господи, выговорить бы, горло перехватило:

– Пожалуйста… тест на беременность… самый дешевый… и корвалол.

Трамвай желаний

Уф, успела! Вскочила в последний момент. Двери уже закрывались. Чуть не оставила вторую половину, причем лучшую, снаружи. Вот была бы картинка!

Как же надоели эти гонки с препятствиями. На работу, с работы. Ногу подвернула, и каблук как-то странно себя ведет – как будто отвалиться хочет. А тут ещё дождь пошёл некстати. Теперь и тушь потекла, наверное. «И мокрые волосы печально поникли вдоль её бледного унылого лица…» Нет, не буду, не буду унылой. Выпрямиться, вздохнуть полной грудью, улыбнуться очаровательной улыбкой беззаботного существа и вперед, вперед – поближе к окну. Там безопасней. Вот уже остановку «Университет» объявили, сейчас бешеные студенты хлынут, затопчут. Пожалуйста, можно мне вас побеспокоить? Будьте добры, пропустите, пожалуйста. Ещё чуть-чуть… пожалуйста…

Простите, молодой человек, можно вас немного потеснить? Я вот здесь с краешку. Спасибо, вы так добры!

Боже мой, какие глаза! Разве можно с такими глазами в трамваях ездить? И что он вообще делает в трамвае? Я уже несколько лет в трамваях не видела мужчин старше двадцати и моложе шестидесяти.

Ясно, видимо, джип сломался. Рабочий день закончился, домой хочется, вот и сел в трамвай. Интересно, где такие мужчины работают? В банке, наверное, или какую-нибудь фирму возглавляет. Завтра джип отремонтируют, и только мы его и видели в трамвае.

Но пока он здесь, хоть рядом постоять. Держится за тот же поручень. Руки – большие, красивые, и кольца нет. Вот повернулся в профиль. Какой мужественный профиль. Нос римский, а ресницы – длинные. И губы… Мамочка, я сейчас в обморок упаду. Прямо к его ногам. Нет, к ногам не получится, не дадут. Студенты поперли! Господи, сколько их… Осторожно, осторожно! Ой, ой, кто-то в ребро уперся худым студенческим локтем! Вздохнуть невозможно! А, впрочем, ладно, не смертельно. Зато к нему поближе. Куртка у него кожаная. Наверное, дорогущая, и такая мягкая, щекой чувствую. А как он пахнет хорошо! Настоящим мужчиной. Дорогими сигаретами… дорогим одеколоном. Если закрыть глаза, то можно представить себе… Что, уже выходите? Конечно, пропущу, пожалуйста… нет, нет, вы меня не побеспокоили… и ничего не отдавили…

А чего мне беспокоиться? Я свою остановку проехала. И уже давно, судя по уснувшему рядом студенту.

Теперь назад по темноте и дождю. И зонта нет. И каблук сломался. И в квартире так пусто… И никто, совсем никто не ждет. И на работе начальник – дурак. И зарплату третий год не поднимают.

Эх…

Пропустите, пожалуйста… Мне к выходу, будьте добры…

Может быть, джип завтра ещё не отремонтируют? Может быть, он и утром на работу на этом трамвае поедет? Может быть, домой уже не идти? Так и остаться здесь на остановке в ожидании утреннего трамвая?

Ну, посиди, поплачь. Дождя ведь не хватило.

Ну, что ты?

Это от усталости. Сейчас приду домой, заварю чайку.

Выпрямиться, вздохнуть полной грудью, улыбнуться очаровательной улыбкой беззаботного существа. И вперед, вперед!

А всё-таки, я ему понравилась. Он так нежно наступил мне на ногу.

В некотором царстве, в некотором государстве, не за тридевять земель, а в соседнем районе, в деревенском стаде разваливающегося хозяйства у рыжей первотелки Зорьки родился белый теленок.

Ветеринар Пяткин Семен Афанасьевич присел перед теленком на корточки, погладил влажную спинку.

– Скотинка ты моя жалостная, – ласково проговорил он.

Телятница Глафира удивленно посмотрела на ветеринара. Таких слов она от него отродясь не слыхивала.

Семена Афанасьевича в деревне не уважали. Пил беспробудно, бил жену Ольгу, гонял детей – Натку и Ваську. Никудышный, в общем, был товарищ. Молодежь вся в город подалась, специалиста нынче в деревню калачом не заманишь, терпели Пяткина на рабочем месте – куда ж денешься, худо-бедно обязанности свои исполняет, и на том спасибо.

В этот вечер впервые за много лет Семен Афанасьевич вернулся домой трезвым. Поцеловал жену. Поужинал в кругу семьи. Помог убрать со стола. Сел делать уроки с притихшими детишками. Натка и Васька таращили на отца круглые удивленные глазенки. Жена Оля всплакнула.

– Ну, что ты, – сконфуженно сказал Пяткин,– развела сырость… Я теперь всегда такой буду.

И действительно, как рукой сняло. Изменился до неузнаваемости. Перестал пить. Чуть-чуть по праздникам. Все чинно, благородно. Ветеринар от бога – руки золотые. Из города приезжать за ним начали. Оказался удивительный собачий и лошадиный доктор! Денежки завелись. Новый дом начал строить. А уж дети счастливы! Души в отце не чают. Жена Ольга нет-нет, да и всплакнет украдкой. Вот счастье нежданно-негаданно привалило! Не сглазил бы кто. И вздохнет радостно, и живот погладит. Третий под сердцем…

А Семен Афанасьевич теленка белого не забывает. Часто-часто в телятник заходит. Глядит на белоснежное чудо. Улыбается умильно.

Телятница Глафира белого теленочка тоже выделяет. Поболе, чем за другими телятами, за ним ухаживает: и подстилку ему помягче, и молока ему побольше. А порой и на руки его возьмет, и покачает. Прижмется к беленькой мордочке, взглянет в глаза – огромные влажно-черные под длинными ресницами – вздохнет тоскливо: ах, ребеночка бы мне с такими глазенками. Тридцатый Глафире – в девках засиделась давно – а вот, поди ж ты, не берет никто, справную такую: с косой до пояса, высокой грудью и прочими бабьими делами.

Пришла Глафира домой, открыла сундук, достала кусок синего шифона и села шить платье нового фасону по журналу «Бурда». В два дня сшила; у соседки Вальки, бывшей парикмахерши, укладку сделала, и в город на танцы – на вечер для тех, кому за тридцать. Женщин там много, а мужиков – раз, два и обчелся. Как вошел он – статный, высокий, грудь колесом, сразу видно: бывший военный, – все женщины, у стенки стоящие, в струнку вытянулись: выбери меня, выбери меня! А он Глафиру выбрал. А она, как глянула ему в глаза, обмерла – глаза большие, влажно-черные и ресницы длинные.