Евгений Крестовский - Холодное солнце

Он осваивался с ролью начальника дружины и был по-настоящему счастлив.

Во-первых, он в одночасье сделался местным царем взамен убывшего на тот свет Березы, а во-вторых, Ваньки-зверя тоже не существовало. Ванек теперь лежал в «братской могиле» – на дне шахты прииска Пионерский под трехметровым слоем ледяной воды вместе с Березой, Дудником и прочими любителями острых ощущений. Туда же должны были лечь сейчас московский опер и террорист.

Осторожный Витек, дальновидно имитировавший у железки травму ноги, не собирался оставлять этих двух свидетелей для охоты или гладиаторских поединков. Последнее сафари он до сих пор вспоминал с отвращением, как дурной сон.

Нужно было побыстрее покончить с ними и приступить к инвентаризации богатого хозяйства Березы.

Витек сидел на скамеечке у барака и, жмурясь на холодное солнце, смотрел на своих бойцов, которые, поставив приговоренных на край квадратной ямы, готовили оружие.

Солнце было благосклонно к Витьку: оно не слепило его, а светило в четверть накала. На нем даже появилась черная точка – пятно, символизирующее начало новой эры. Эры Витька.

Пятно росло, росло, и Витек расслабленно улыбался, ожидая коротких очередей.

Внезапно оно перекрыло солнечный диск, и Витек с удивлением отметил, что это вертолет.

Вертолет снижался. Казалось, он летел прямо на Витька.

– Этого еще не хватало, – пробурчал Витек и поднялся.

Вот-вот должны были прозвучать автоматные очереди, закрывавшие его прошлую жизнь, как ненавистный учебник…

Бармину казалось, что теперь его счастье будет длиться вечно. Состав сутками простаивал в тупиках, неизвестно чего дожидаясь. Иногда к нему цепляли дополнительные вагоны и цистерны, чтобы через день-два на какой-то товарной станции отцепить.

Сколько они уже ехали? Неделю? Две? Три? Бармин не думал об этом. Долгими днями он лежал на промасленном лежаке в густом тепле, жевал что-то предложенное машинистами, спал, еще и еще раз переживая во сне последнюю охоту: в него стреляли, вонзали нож, а он жил и жил…

Чем дальше он удалялся от Объекта, тем острее чувствовал, как в нем, словно в древесной почке, шевелится былое, давно забытое, в любую секунду готовое выстрелить сочной зеленью жизни. Детство, школа, годы работы… Один за другим они всплывали со дна памяти, настойчиво заявляя о себе ощущением солнца, стоящего в зените. И еще – запахами, какими-то очень знакомыми.

Прошлое постепенно пробуждало Бармина от летаргии, которой ему казалось теперь пребывание в Поселке. Цепко схватив за шкирку, оно тащило его из черного омута настоящего, тащило к жизни, той самой, из которой он выпал более десятка лет назад. Его везли на Материк, и он желал вычеркнуть последние десять лет из автобиографии, замарать их чернильными пятнами…

Жизнь была прекрасна: она играла перед глазами, как бриллиант. Бармин спешил в прошлое. Поезд вез его к прежней, казалось, навсегда почившей жизни, теперь неожиданно задышавшей в нем. Глядя на летящие мимо верхушки деревьев и стоящие в окне облака, Бармин блаженно улыбался. Жизнь в его сознании теряла свои реальные очертания, стыдливо пряча за спину окровавленную заточку и представляя веселую оперетту с жизнерадостными кутилами с перьями на шляпах. Бармин потерял ощущение реальности… И это его подвело.

На первой же крупной станции он выбрался из своего логова: нужно было размять кости, посмотреть на живых людей и заглянуть в привокзальный буфет – помощник машиниста выделил ему сумму на бублики и бутылку. Поглощенный созерцанием цивилизации Бармин впал в безвременье… и отстал от поезда с бубликами и бутылкой водки в кармане.

Он и представить себе не мог, что машинисты не дождутся его возвращения. Минут десять он с удивлением смотрел вслед ползущему составу и на полном серьезе ждал, когда машинисты, хватившись Бармина, остановят поезд.

Но поезд, вильнув последним вагоном, исчез с горизонта.

Реальность вернулась к Бармину, когда он, не обращая внимания на растущую в душе тревогу, отправился в здание вокзала искать ночлег.

Самые укромные места были заняты бомжами, и Бармин, съев бублики, устроился на крайней скамейке в зале ожидания.

Если бы только он был прилично одет и побрит! Но на нем были попахивающие кочегаркой лохмотья, а всклокоченные, спутанные волосы придавали ему вид закоренелого бродяги.

В третьем часу ночи к Бармину подошел милиционер. Выяснив, что перед ним человек без паспорта – паспорт остался в Поселке, в сейфе у Березы, – сержант повел Бармина в комнату милиции.

Стражи порядка не верили ни одному слову Бармина и только покатывались со смеху, особенно когда он рассказывал о царской охоте. Обыскав его и сняв с груди мешочек со слитком, Бармина отвели в «холодильник» – камеру, где, привалившись друг к другу, уже сидели двое привокзальных синяков.

Синяки накануне выпили чего-то непотребного и едва не умерли, до смерти перепугав вокзальную публику стонами и предсмертным хрипом. Теперь они возвращались к жизни, и их выкручивало, как перчатку, наизнанку. Сидя на нарах и ежась от холода, Бармин слушал стоны синяков и не мог заснуть.

– Мы где? – сипло, как фановая труба, спросил один из них.

– Дома, в ментуре, – ответил Бармин.

– А-а! – страдальчески простонал синяк. – Уже день или еще ночь?

– Ближе к утру.

– А-а! – еще жалостливее застонал несчастный. – Значит, еще будет!

– Что будет?

– Паша Шкуродёр! Шкуру спускать будет. Ты что, в первый раз здесь?

– Я тут проездом, – ответил Бармин.

– Это все равно… Он со всех спускает, чтобы взбодриться под утро. Потом сложит всех штабелем в УАЗик и отвезет на пустырь или на городскую свалку. Там каждому добавит. Профилактика!

– А как ментовское начальство на это смотрит?

– Ты наивняк! Откуда ты такой? – болезненно морщась, усмехнулся синяк.

– Из тундры. Больше десяти лет цивилизации не нюхал!

– Э, парень, тебе в другую сторону! Тут не цивилизация, а скотобойня. Охо-хо! – застонал он. – Волки овец режут…

– Волки? – усмехнулся Бармин.

– Да, те, кто с бабками. От барыг до прокуроров… Готовь бока. Зубов у тебя не наблюдается. Значит, обойдешься малой кровью!

Синяк сипло засмеялся: заквохтал, забулькал и вдруг зашелся мучительным кашлем.

За дверью раздались торопливые шаги, в замочной скважине заскрипел ключ. Дверь открылась, и под низким сырым потолком нарисовалась мрачная физиономия того самого сержанта, который привел Бармина в комнату милиции.

– Доброе утро, Пашенька! – проблеял синяк, сладко улыбаясь.

– Заткни пасть, плесень! – крикнул Пашенька и ткнул пальцем в сторону Бармина. – На выход!