Афанасий Емельянов - Дева света

— Ах ты, мерзавка! — Будор потянулся к оружию, однако монах остановил его.

— Но почему?! — Онтао в отчаянии ударил кулаком о землю. — Загляни в наши сердца: в них не так много зла, и нам нечего больше скрывать! Посмотри и поймешь, что…

— Это правда? — закончила девушка за него и встала сама. — Ты переоцениваешь значение того, что считаешь правдой, воин. Хочешь узнать правду, которую вижу я? — в ее голосе звучал такой холод, что Онтао не смел поднять глаза. — Твои секреты не запрятаны глубоко. Ты слишком давно влюблен в воительницу, чтобы скрывать это от себя. Как и ты, — она обратилась к Крепышу, гневно взиравшему на брата. — С той лишь разницей, что он мнит себя недостойным, а ты стараешься отринуть любовь, считая ее слабостью. Да, дева, все эти годы ты слишком часто вызывала ложные чувства мужчин, чтобы заметить истинные. Осталось ли в тебе самой хоть что-то настоящее?

Тайна посмотрела на бледное лицо Ярнеи, которая боялась повернуться к соратникам.

— Осталось: твои страдания искренны. Ты не можешь перестать думать о родных братьях, в смерти которых убедилась, увидев их призраки на болоте. Ты всегда винила себя в их гибели и думала, что праведный труд твоего отряда позволит забыть эту боль. Эту боль не забыть, женщина. Ты никогда не простишь себя за то, что не отправилась за ними.

Ярнея опустила голову и заплакала. А Дух продолжил свою речь:

— Подобно монаху, вы можете ограничить и запереть в клетке свою суть, но ваши поступки ее не изменят. Все добро стирается, а все содеянное зло не перестает напоминать о том, чем вы являетесь на самом деле.

Она перевела взор на Камдоба, потом на Холвета, а затем и на Сетара.

«Убийство ребенка даже ради спасения друзей — это тяжкое бремя, от которого нет освобождения», — молвил ее голос у него в голове.

— Как можно говорить о чистоте, когда в душе скрывается такое? — обратилась она уже вслух к остальным.

Камдоб с испугом посмотрел на свой молот, будто что-то ужасное всплыло в его памяти, и выронил оружие. Холвет же, напротив, нацелил лук на Тайну. Но тут же опустил его.

— Зачем ты делаешь это? — тихо произнес он. — Зачем терзаешь? Зачем говоришь об искуплении, о котором ничего не знаешь?

Девушка промолчала. Ее лицо вдруг отразило глубокую печаль.

— Я не знаю, зачем. Но я не могу иначе. Вы видите: я лишь разрушаю. Разрушаю изнутри. Поэтому должна остаться наедине с собой навеки.

— И мы обещаем, что унесем в могилу секрет долины, если выпустишь нас! — в отчаянии воскликнул Ланво дрогнувшим голосом. — Даем тебе слово!

— Так же, как дали слово говорить правду? Нет, — она была непреклонна. — Переменчивость воли человека — это его естество. Я не могу доверить воле свой секрет. А он должен быть сокрыт от мира, и ваша жертва — малая часть. Не думайте, что Дух не ценит жизнь девяти смертных. Но вы должны понять: не мне нужна защита от мира. Миру нужна защита от меня.

Ни у кого не осталось сил на гнев, споры, мольбу. А девушка с безразличным взглядом наблюдала за измученными путниками. Они могли уйти в другие пещеры, могли остаться — ей было уже неважно.

Сетар же чувствовал вину и незавершенность. Кителиа пока слишком молода и добра душой, чтобы обнаружить в ней черноту, но почему Дух оставил в покое его? Неужели Тайна не разглядела самую тьму внутри него? В этот миг Сетар понял: он обладает тем, что ей нужно.

— Мы достаточно страдали, — сказал он столь уверенно, что снова завладел вниманием девушки. — Ты отпустишь нас.

— Что же меня заставит, воин? — спросила она, посмотрев на лежащий рядом меч.

— Я могу дать тебе то сокровенное, чего ты не можешь коснуться. Тогда ты укажешь нам дорогу.

— Ты не можешь, — отрезала Тайна. — Я видела твое прекрасное сознание. Оно открыто вежливым гостям, и в его уголках нет темных для меня мест.

Сетар усмехнулся в ответ. Много лет назад он заставил себя забыть о своем страшном секрете, и теперь ему пришлось мысленно вернуться в тот день, дабы вспомнить, что… Он сделал глубокий вдох и произнес:

— Однажды я умер.

Девушка нахмурилась и стала пристально вглядываться в его глаза в поисках лжи. И не находила ее. Слова Сетара смутили и успевших подняться путников. Они опустились обратно, а Кителиа с трудом нащупала руками каменный пол.

— В рассказе о защите Черной Крепи я умолчал о главном, — он обращался к ним, но не мог обернуться. Не смел посмотреть в глаза подруги. — Среди павших защитников был и я. Низкие стены замка осыпали вражеские стрелы. Мы несли большие потери, и очередной штурм обещал стать последней битвой для нас. Я уже планировал, как достойнее встретить погибель, однако судьба лишила меня даже этой привилегии: уклоняясь от очередной стрелы, я оступился, полетел со стены головой вниз и сломал шею.

Очнулся я вместе с дюжиной братьев в склепе под монастырем, где сотни гробниц хранили покой прославленных воинов древности. Надо мной стояли монахи. «След духа умерших да возвратит душу из небытия, пока не вошла она в бытие вечное», — хором сказали они.

Обманывая проводников, Врио был недалек от истины: некоторые богослужители Крепи умели подчинять волшебную Связь через смерть. Они вернули многих солдат, чтобы те отдали свои жизни как подобает — в сражении. И следующее действительно стало последнем, которое мы конечно выиграли. Страх охватил варваров, увидевших в стане противника тех, кого они уже послали на тот свет. Но воскресших постигла уготованная им участь. В пылу схватки ими завладевал дух умерших воинов, изголодавшийся по битве. Сражаясь за десятерых каждый, они либо погибали сами, либо впадали в вечное безумство — этих приходилось добивать своим же после боя.

— А что ты? Почему ты еще жив? — на щеках Тайны горел румянец. Она задала вопрос, на который не знала ответа.

— Как верно заметил один солдат, я не воин, а лишь «верткий подонок», — Сетар развел руками. — Чтобы выжить, нужно избежать удара, а не нанести его. Тогда я избежал самого боя. И с тех пор избегаю всего, что может ввергнуть меня в гибельное безумство. Наверное, я трус. Но я живой трус, — за его спиной послышался голос Кителии, повторившей лишь одно слово: «Умер…». Это было слышать куда легче, чем если бы она сказала: «Трус».

Удивление, страх, гнев, презрение — что испытывали к нему остальные? Он заставил себя взглянуть на их лица: по крайней мере они выражали смешанные чувства.

— Наконец-то… — прошептала Тайна.

Все вновь посмотрели на нее. Впервые глаза ее были закрыты. Девушка с силой вдыхала и блаженно выдыхала, словно давно не ощущала в легких столь свежего воздуха.

Затем она подошла к стене и вывела пальцем на камне несколько невидимых фигур подобно тому, как открывал дверь проводник. Грот содрогнулся, и в открывшийся проход хлынул воздушный поток, развевая ее золотистые волосы. Этот ветер нес свежесть настоящую. Но от близости свободы едва ли стало легче.