Бернард Корнуэлл - Стоунхендж

— Ваши матери были свиньями! — кричал он. — Ваши сёстры лежали с козлами!

Ни один из врагов не понял оскорблений, и они были уже далеко, чтобы услышать их.

Хэрэгг впервые улыбнулся Сабану. Он даже похлопал его по плечу и засмеялся.

— Ты должен был стать воином, а не рабом, — сказал он, а Каган, следуя примеру отца, затряс головой и тоже улыбнулся.

— Я всегда хотел быть воином, — признался Сабан.

— Все мальчики хотят. Чего хорошего в мальчике, который хочет быть кем-то другим? — спросил Хэрэгг. — Но все мужчины — воины, кроме жрецов.

Последние три слова он произнёс сильной горечью, но отказался объяснить, почему.

На следующий день торговцы разложили свои товары в селении на севере от болот. Пришли люди из других поселений, и множество людей бродило по лужайке, где торговля продолжалась от рассвета до поздних сумерек. В этот день Хэрэгг обменял большую часть своих товаров, получив взамен ещё больше трав и обещание, что в конце зимы ему принесут много белых шкур.

— До этого времени, — сказал он Сабану, — мы останемся здесь.

Сабану эти места казались очень унылыми, так как здесь не было ничего кроме глубокой долины между устремляющимися ввысь холмами. Сосны покрывали нижнюю часть склонов, а холодный ручей перекатывался по серым камням среди деревьев. В нижней части долины стоял храм из камня, а выше — беспорядочное скопление хижин. Хэрэгг и Сабан заняли ветхую хижину, Сабан восстановил её перекрытия, нарезал дёрна и уложил его в качестве крыши.

— Потому что мне здесь нравится, — сказал Хэрэгг, когда Сабан спросил его, почему тот не вернулся на зиму в Сэрмэннин. — А зима будет долгой, — предупредил он, — долгой и холодной, но когда она закончится, я отведу тебя обратно к твоему брату.

— К Ленгару? — горько спросил Сабан. — Лучше убей меня здесь.

— Не к Ленгару, — сказал Хэрэгг, — а к Камабану. Не Ленгар хотел, чтобы ты стал моим рабом, а Камабан.

— Камабан! — изумлённо воскликнул Сабан.

— Камабан, — спокойно подтвердил Хэрэгг. — Ленгар хотел убить тебя по возвращении в Рэтэррин, но Камабан настоял, чтобы ты остался в живых. Кажется, ты когда-то не хотел, чтобы твой отец убил его?

— Я? — спросил Сабан, затем вспомнил неудавшееся жертвоприношение и свой непроизвольный крик протеста. — Да, я вспомнил.

— Поэтому Камабан убедил Ленгара, что если он убьёт тебя, это принесёт ему неудачи. Вместо этого он предложил отдать тебя в рабство, а для такого человека, как Ленгар, рабство хуже, чем смерть. Но ты должен был стать моим рабом, а не чьим-нибудь, а Камабан объявил, что всё это ему было сказано в видении. Твой брат и я спланировали всё это. Мы просиживали целые ночи, обсуждая, как всё это можно сделать, — Хэрэгг посмотрел на руку Сабана, где шрам от отрезанного пальца уже превратился в складку затвердевшей кожи. — И всё должно было быть сделано по-настоящему, — объяснил он, — иначе Ленгар никогда бы не согласился, и ты был бы мёртв.

Он открыл свою сумку и достал оттуда ценный нож, который был подарком Хенгалла Сабану, и которым был отрезан его палец. Он протянул нож Сабану.

— Возьми его, — сказал он, следом вернул ему янтарный амулет.

Сабан повесил янтарь на шею и засунул нож себе за пояс.

— Я свободен? — ошеломлённо спросил он.

— Ты свободен, — торжественно сказал Хэрэгг, — и ты можешь идти, куда пожелаешь, но твой брат пожелал, чтобы я держал тебя в безопасности до тех пор, пока мы не присоединимся к нему в Сэрмэннине. Он понял, что нет другого пути сохранить тебе жизнь, кроме как сделать тебя моим рабом, зато он возложил на меня обязанность защищать тебя, потому что ты нужен ему.

— Я нужен Камабану? — спросил Сабан, потрясённый всем тем, что Хэрэгг монотонно поведал ему. Сабан всё ещё думал о своём брате как об искалеченном заике, жалком существе, но именно презираемый всеми Камабан сохранил ему жизнь, и привлёк устрашающего Хэрэгга к участию для своих собственных целей.

— Зачем я нужен Камабану?

— Потому что твой брат творит чудеса, — сказал Хэрэгг, и на этот раз его голос выражал душевное волнение. — То, что может делать только великий человек.

Хэрэгг приподнял кожаный занавес на входе в хижину и всмотрелся наружу, чтобы посмотреть, что густо и неторопливо падает первый снег, покрывая землю толстым слоем.

— Многие годы, — сказал он, всё ещё всматриваясь в снег, — я сопротивлялся изо всех сил этому миру и его богам. Я пытался всему найти объяснения!

Он бросил занавес, и бросил на Сабана почти вызывающий взгляд.

— Она не доставляла мне радости, эта борьба. Но потом я встретил твоего брата. Он не может ничего знать, думал я, он слишком молод! Однако он знал! Он знал! Он открыл рисунок мира!

— Рисунок? — с недоумением спросил Сабан.

— Он открыл рисунок мира, — серьёзно повторил Хэрэгг, — и всё будет по-новому, всё будет правильно, и всё изменится.

Одной из зимних ночей, когда земля лежала твёрдая как лёд, а деревья были покрыты инеем, сверкающим под бледной затуманенной луной, из леса к северу от Каталло слегка прихрамывая, медленно вышел человек и пошёл через вспаханные поля. Это была самая долгая и тёмная ночь, и никто не видел его. От хижин в селении поднимался небольшой дымок очагов, уже превратившихся в угли, но собаки Каталло спали, а зимующие коровы, овцы, козы и свиньи были укрыты в хижинах, где их не мог побеспокоить приход странника.

Волки видели человека, и в сумерках десяток серых зверей преследовали его, их языки свисали, когда они кружили позади него. Но человек обернулся и завыл на них, и они сначала заскулили, а затем скрылись в тёмных, покрытых инеем деревьях. Человек продолжал идти вперёд. Теперь, при свете звёзд перед рассветом, он подошёл к северному входу великого храма.

Огромные камни внутри высокого земляного вала мерцали от инея. На мгновение, остановившись на входе, ему показалось, что огромное кольцо валунов подрагивает, словно хоровод танцоров, переступающих с ноги на ногу. Танцующие камни. Он улыбнулся этой мысли, затем заторопился через лужайку к хижине Санны.

Он осторожно отодвинул в сторону кожаный занавес, висящий на входе, и запустил порыв воздуха, который внезапно раздул угасающий очаг. Он нырнул в хижину, опустил занавес и замер.

Он почти ничего не мог видеть. Очаг был всего лишь углями с золой, а лунный свет не проходил через дымовое отверстие в крыше. Поэтому он присел на корточки и стал прислушиваться, пока не расслышал дыхание трёх человек. Трое спящих.

Он прополз через хижину на коленях, двигаясь медленно, чтобы не шуметь, и когда обнаружил первого из спящих, молодую рабыню, он зажал одной рукой ей рот, а свободной рукой резанул ножом. Её дыхание хрипло забулькало в перерезанном горле, она подёргалась и затихла. Вторая девочка умерла таким же образом, и тогда человек отбросил осторожность и подошёл к костру, чтобы подуть на тлеющие угли и подложить в них сухие дрова и тонкие веточки, так что языки пламени ярко разгорелись, освещая подвешенные черепа, крылья летучих мышей, пучки трав и кости. Свежая кровь искрилась на шкурах и на руках убийцы.