Бернард Корнуэлл - Стоунхендж

День за днём снег сверкал на холмах, и воздух, казалось, был наполнен искрящимся морозом, солнце всходило на короткое время, а ночи были бесконечно долгими. Они топили торфом, который Сабан ранее никогда не видел, но иногда, чтобы сделать огонь в хижине посильнее, они подкладывали ветки смолистой сосны, которые горели с дымом и запахом. Долгие вечера обычно были безмолвными, но иногда Хэрэгг рассказывал.

— Я был жрецом, — в одну из ночей сказал великан, сильно удивив Сабана. — Я был жрецом Сэрмэннина, и у меня были жена, сын и дочь.

Сабан ничего не сказал. Торф разгорелся докрасна. Три лошади переступали с ноги на ногу, и Каган, который любил лошадей, почувствовав сотрясение почвы, повернулся к ним и что-то успокаивающе закурлыкал им. Три женщины наблюдали за мужчинами, закутавшись в одну шкуру. Их густые чёрные волосы наполовину прикрывали шрамы на их лбах, которые показывали, что они рабыни. Сабан учил их язык, но сейчас он и Хэрэгг разговаривали на языке Чужаков.

— Мою дочь звали Мийа, — сказал Хэрэгг, пристально вглядываясь в яркое пламя. Он как будто разговаривал сам с собой, так как говорил очень тихо, и не глядел на Сабана. — Мийа, — его голос словно ласкал это имя, — и это было существо необыкновенной прелести. Необыкновенной. Я думал, что когда она вырастет, она станет женой вождя или предводителя воинов, и я был счастлив, потому что богатство её мужа будет обеспечивать мою жену и меня в старости и оберегать Кагана, когда нас не станет.

Сабан ничего не сказал. Послышался скатывающийся звук с крыши, когда масса снега соскользнула вниз по дёрну крыши.

— Но в Сэрмэннине, — продолжал Хэрэгг, — мы каждый год выбираем невесту солнца. Её выбирают весной, и на три месяца, — он неопределённо помахал рукой, показывая, что три месяца это приблизительно, — она сама становится богиней. А потом, в день Летнего Солнца, мы убиваем её.

— Убиваете её? — спросил Сабан, шокированный.

— Мы отсылаем её к Эрэку, — так Чужаки называли Слаола. — А в один год мы выбрали Мийю.

Сабан отшатнулся.

— Ты выбрал её?

— Жрецы выбрали её, — сказал Хэрэгг, — а я был жрецом. Моя жена кричала на меня, била меня, но я думал, что это почётно для нашей семьи. Какого лучшего мужа может получить Мийа, чем Эрэк? И моя дочь пошла на смерть, а моя жена умерла, не прожив и месяца, а я впал в отчаяние. А когда пришёл в себя, больше не хотел быть жрецом. Меня никто не поддержал, и поэтому я начал бродить по земле. Начал торговать.

На его лице появилось выражение такого горя, что Каган начал скулить, и Хэрэгг наклонился и похлопал сына по руке, показывая, что всё в порядке.

Сабан подвинулся ближе к огню, натягивая шкуру на плечи, и спрашивая себя, потеплеет ли когда-нибудь в этом мире.

— Мой брат близнец был главным жрецом в Рэтэррине, и когда я сказал ему, что больше не верю в жертвоприношение, он разрешил мне стать торговцем. Его зовут Скатэл. Ты встретишься с ним, если он ещё жив.

Что-то в том, как Хэрэгг произнёс имя своего брата, допускало, что Сабану нежелательно встречаться со Скатэлом.

— Твой брат всё ещё главный жрец?

Хэрэгг пожал плечами.

— Он лишился рассудка, когда были украдены сокровища, и сбежал в горы. И я действительно не знаю, жив ли он, или мёртв.

— Кто украл сокровища? — спросил Сабан.

— Его имя никогда не произносят вслух, — ответил Хэрэгг, — но он был сыном нашего вождя, и хотел сам стать вождём. Кроме того, у него было три старших брата, которые все были более сильными людьми, чем он. И он похитил сокровища племени, принеся несчастье в Сэрмэннин. Он прослышал о Санне и поверил, что она сможет использовать сокровища для колдовства, которое уничтожит его отца и братьев, и сделает его вождём. Мы знаем об этом, так как он рассказывал всё своей женщине, а она рассказала нам перед тем, как мы убили её. А затем Скатэл отвёл несчастья, убив вождя и всю его семью. Так что золото не попало к Санне, но Скатэл с тех пор сошёл с ума.

Он помолчал.

— И возможно, несчастья не отведены, я не знаю. Всё, что я знаю, это то, что мой народ сделает всё, отдаст всё, чтобы вернуть сокровища.

— Они должны отдать храм, — сказал Сабан, вспоминая, о чём Ленгар говорил ему в то утро, когда он стал рабом.

— Они должны слушать Камабана, — тихо сказал Хэрэгг, и вновь Сабана переполнило удивление, что его угловатый, искалеченный брат неожиданно приобрёл такую поразительную репутацию.

Несколькими днями позже, когда оттепель растопила часть снега на горных тропах, были доставлены ценные белые шкуры для Хэрэгга, и когда день стал удлиняться, Хэрэгг повёл Сабана и Кагана на запад. Якобы они отправились покупать топоры, сделанные из чёрного камня, которые высоко ценятся в южных краях, но Сабан подозревал, что существует и другая цель их путешествия. Прошло полдня пока, совершенно неожиданно, они не вышли на высокую гору, которая резко обрывалась морским утёсом. Сабан впервые увидел море, и этот вид вызвал у него стон. Он никогда даже не мог вообразить себе нечто такое тёмное, серое, холодное и злобное. Оно постоянно вздымалось и опускалось, словно мускулы играли под его усеянной белыми барашками поверхностью. Накатывая на землю, оно разбивалось на миллионы разносимых ветром брызг, затем отступало, высыхало, и опять вздымалось, чтобы нахлынуть и снова разбиться вдребезги. Кричащие белые птицы кружились в воздухе. Ему хотелось смотреть на всё это бесконечно, но Хэрэгг повёл его вдоль берега на север. Кости каких-то чудовищ усеивали небольшие отмели между изгибами скал, и когда они пришли в селение, где продавались топоры, Сабан обнаружил себя спящим в хижине, в которой стропила были сделаны из этих громадных дугообразных костей, сходившихся над ним в виде арки и поддерживающих низкую кровлю из дерева и дёрна.

На следующее утро Хэрэгг повёл Кагана и Сабана на узкий мыс, выдававшийся далеко в море, а на его краю, наверху скалы, которая казалась покачивающейся в такт бесконечному грохоту моря, стоял храм. Это было довольно простое святилище, обычный круг из восьми высоких камней, но один камень стоял поодаль.

— Снова Эрэк, — сказал Хэрэгг, — где бы ты не оказался, обнаружишь, что поклоняются Эрэку. Всегда Эрэку.

Расположенный снаружи камень, предположил Сабан, указывал направление к месту восхода Летнего Солнца, и его тень пронзает круг, как и солнце даёт земле жизнь. Маленькие побеги сухого вереска лежали у подножия камней, следы молящихся, и даже постоянно завывающий морской ветер не мог унести прочь зловоние крови животных, принесённых в жертву в храме незадолго до этого.

— У нас в Сэрмэннине храм, подобный этому, — тихо сказал Хэрэгг, — и мы называем его Храм Моря, хотя он не имеет никакого отношения к Дилану.