Кейт Мосс - Святилище

— Доктор Габиньо, мэтр Фромиляж, — сказал Анатоль, — позвольте представить мою сестру Леони.

Оба привстали и приподняли шляпы.

— Габиньо рассказывал о своей работе в Ренн-ле-Бен, — пояснил Анатоль, пока Леони усаживалась на место. — Говорите, вы три года учились у доктора Куррена?

Габиньо кивнул.

— Да-да, три года. Наши ванны в Ренн-ле-Бен не только старейшие в стране, но в источниках, к нашей большой удаче, встречаются различные типы вод, так что мы имеем дело с большим разнообразием симптомов и патологий, чем другие подобные термальные лечебницы. Группа термальных источников включает источник «Дю бэйн форт» с температурой до пятидесяти двух градусов, так что…

— Им не интересны такие подробности, Габиньо, — пробурчал Фромиляж.

Доктор покраснел.

— Да, конечно. Мне посчастливилось побывать по приглашениям в других подобных заведениях, — продолжал он. — Я имел честь несколько недель заниматься под руководством доктора Прива в Ламало-ле-Бен.

— Я не слышала про Ламало.

— Вы меня поражаете, мадемуазель Верньер. Это очаровательный курортный городок, тоже основанный римлянами, чуть севернее Безье. — Он понизил голос. — Хотя это, конечно, скучное место. В медицинских кругах оно наиболее известно терапией атаксиса…

Тут мэтр Фромиляж с силой хлопнул рукой по столу, так, что подскочили и чашки с кофе, и Леони.

— Габиньо, вы забываетесь!

Молодой доктор побагровел.

— Простите меня, мадемуазель Верньер, я не хотел никого оскорбить…

Удивленная Леони послала мэтру Фромиляжу ледяной взгляд.

— Уверяю вас, доктор Габиньо, я ничуть не оскорблена.

Она оглянулась на Анатоля. Тот сдерживал смех.

— Тем не менее, Габиньо, это неподобающая тема для смешанного общества.

— Конечно, конечно, — бубнил доктор. — Увлечение медициной часто заставляет меня забывать о…

— Вы прибыли в Ренн-ле-Бен на воды? — с показной вежливостью осведомился Фромиляж.

Анатоль покачал головой.

— Мы остановимся в имении нашей тетушки рядом с городом. В Домейн-де-ла-Кад.

Леони заметила, как в глазах доктора вспыхнуло удивление. Или тревога?

— У вашей тетушки? — переспросил Габиньо.

Леони зорко наблюдала за ним.

— Точнее будет сказать, у жены нашего дяди, — поправился Анатоль, очевидно, тоже заметив перемену в интонации удивленного доктора. — Жюль Ласкомб был сводным братом маман. Мы пока не имели удовольствия познакомиться с тетей.

— Вы что-то хотели сказать, доктор Габиньо, — не вытерпела Леони.

— Нет-нет. Ничуть. Извините меня, я… я просто не знал, что у Ласкомба были столь близкие родственники. Он вел тихую жизнь и не упоминал… Честно говоря, мадемуазель Верньер, нас всех удивило его решение жениться, да еще в столь преклонном возрасте. Ласкомб производил впечатление убежденного холостяка. И ввести жену в такой дом, с такой дурной репутацией, ну…

Леони вся превратилась в слух.

— С дурной репутацией?

Но Анатоль опередил ее с вопросом:

— Вы были знакомы с Ласкомбом, Габиньо?

— Не слишком близко, но был. Они провели здесь лето, помнится, в первый год после женитьбы. Мадам Ласкомб предпочитала городскую жизнь, она часто на несколько месяцев покидала имение.

— Вы были личным врачом Ласкомба?

Габиньо помотал головой.

— Нет, я не имел этой чести. Он лечился у врача в Тулузе. Он много лет страдал из-за слабого здоровья, хотя кончина, вызванная сильной простудой в начале года, наступила скорее, чем мы ожидали. Когда стало ясно, что он не оправится, в начале января ваша тетушка вернулась в Домейн-де-ла-Кад. Ласкомб умер через несколько дней после ее приезда. Конечно, ходили слухи, будто он умер из-за…

— Габиньо, — вмешался Фромиляж, — придержите язык!

Молодой доктор снова покраснел.

Фромиляж выказал свое недовольство, подозвав официанта и потребовав полностью зачитать счет, чем положил конец разговору.

Анатоль оставил щедрые чаевые. Фромиляж швырнул на стол банкноту и встал.

— Мадемуазель Верньер, мсье Верньер, — коротко откланялся он, приподняв шляпу. — Габиньо, нас ждут дела.

К изумлению Леони, доктор беспрекословно последовал за ним.

— Почему это о Ламало нельзя говорить? — немедленно спросила девушка, едва те двое скрылись. — И почему доктор Габиньо позволяет этому Фромиляжу так собой помыкать?

Анатоль усмехнулся.

— Ламало известен новейшими успехами в лечении сифилиса — атаксии, — ответил он. — Что касается твоего второго вопроса, думаю, Габиньо нуждается в спонсорской поддержке Фромиляжа. В таком маленьком городке разница между успехом и скромной практикой очень заметна.

Он коротко рассмеялся:

— Но только подумать, Ламало-ле-Бен!

Леони помолчала.

— А почему тогда доктор Габиньо так удивился, услышав, что мы остановимся в Домейн-де-ла-Кад? И как понимать его слова о дурной репутации?

— Доктор Габиньо слишком много болтает, а Фромиляж не любит сплетен, только и всего.

Леони покачала головой.

— Не все так просто, — возразила она. — Фромиляж ему рта раскрыть не давал.

Анатоль пожал плечами.

— Фромиляж холерик по темпераменту. Он из тех, кто вечно чем-то раздражен. Ему просто не по вкусу, что Габиньо болтает, как женщина.

Леони в отместку за шпильку показала брату язык.

— Грубиян!

Анатоль вытер усы, бросил салфетку на стол, отодвинул стул и встал.

— Ну все, пойдем. У нас еще осталось свободное время. Давай предадимся скромным удовольствиям Куизы.

Париж

В сотнях миль на севере затихал Париж. После утренней сумятицы деловой торговли воздух пропах пылью и подгнившими фруктами и овощами. Разносчики, торговавшие в Восьмом округе, разошлись. Молочные тележки, тачки и нищие скрылись куда-то, оставив после себя ошметки прошедшего дня.

В квартире семьи Верньер на улице Берлин было тихо, меркнущий предвечерний свет наполнял комнаты. Мебель скрылась под белыми чехлами от пыли. Высокие окна гостиной, выходившие на улицу, были закрыты и затянуты розовыми газовыми занавесками. Дорогие когда-то обои с цветочным узором выцвели полосой там, где каждый день по ним скользил луч солнца. Пыль лежала на немногих предметах меблировки, оставшихся без чехлов.

Забытые на столе розы в стеклянном кувшине свесили головки и уже почти не пахли. Запах роз сменился другим, едва уловимым, неуместным здесь запашком грошового турецкого табака и совсем чужим здесь, вдали от побережья, ароматом моря, исходившим от серого костюма мужчины, молча стоявшего перед камином между окнами, заслоняя спиной фарфоровый циферблат севрских часов на каминной полке.

Это был сильный крепкий мужчина, широкоплечий, с высоким лбом — скорее авантюрист, чем эстет. Темные подстриженные брови нависали над голубыми глазами с угольными точками зрачков.