Евгений Лундберг - Кремень и кость

Огни поселения уходили все глубже вниз, запахи дыма и паленого мяса сменились ароматом влажной хвои — быстро наступала на бегущих черная стена векового леса.

Бег замедлялся. Вначале вся их жизнь, все их силы ушли в слух и мускулы ног, теперь начинало работать зрение, заныли окровавленные царапины на ногах и на животе, расцветало воображение, отвлекаясь от самой страшной из опасностей — от погони — к опасностям леса, к ужасам ночи и смутным предчувствиям трудностей завтрашнего дня.

До сих пор, уходя даже в одиночестве в лес, они оглядывались на огни становища и вдыхали его запахи, зная, что там опора, безопасность и спасение. Теперь они почувствовали, что они совсем одни перед растущей вширь и ввысь стеною черного леса. Одни — без своего племени. Лес становился защитой от дротиков и дубин родного племени. Это сознание связывало быстроту летящего бега, угашало зоркость зрения, и только лисий слух по-прежнему тысячами тончайших пальцев шарил в ночной тишине, помогая угадать — знает ли племя о совершенном преступлении или еще не знает. Опушка леса. Один за другим вышли беглецы. Их четверо. Четыре больших дрожащих сердца. Четыре испуганных дыхания. Их только четверо, и — огромный лес кругом!

И вдруг громкий, тоскливый, угрожающий вопль, точно язык полыхнувшего огня, нарушил тишину. В крике дребезжанье бессильной старческой злобы.

Беглецы остановились. Их было четверо, но Косоглазого не было среди них. Тот Другой, что жил с Косоглазым, в испуге закрыл глаза. Он не уловил мгновения, когда Косоглазый отстал от беглецов.

— Это крикнул Старый Крючок. Косоглазый убил его.

— Я не пойду в лес, — сказал Тот Другой. Он поддался наплыву непобедимого страха.

Старший из светловолосых хотел было оттолкнуть труса и продолжать путь, но сомнения передались и ему. Он любил Косоглазого. Он не хотел, чтобы его убили.

И на опасное дело освобождения он шел только ради него. Теперь без Косоглазого и освобождение и побег теряли свой смысл. Кто поведет беглецов в незнакомые края? Чья удачливость и сметка укажет и облегчит путь? Светловолосые, точно уговорившись, согласно думали об одном — как отдалить час последней схватки со зверем ли, с лесною ли нечистью, или с посланными в погоню охотниками собственного племени. Тот Другой и четвертый юноша готовы были возвратиться в становище, не думая о наказании. Младший светловолосый впитывал мысли старшего, как песок впитывает воду. Он был так юн, что даже предчувствие гибели превращалось для него в игру. А старший созрел за одну ночь. В его словах и движениях появились холод и твердость опытного воина. Он готов был отвоевывать каждый час жизни, каждую пядь лесной тропы, хотя твердо знал, что поражение неминуемо.

— У нас неравные силы, — сказал младший, указывая брату на спутников.

— Пусть возвращаются к старикам, — досадливо отозвался старший. — Если бы Косоглазый не покинул нас, мы бы знали, что делать…

— В лесу нам не спастись от погони. Разбредемся и погибнем поодиночке, — раздумчиво продолжал младший.

Четвертый стал прислушиваться. У него были короткие руки и короткое туловище. Неуклюжестью движений и поворотов, сутулостью спины и движениями рук он напоминал крота.

Со стороны поселения глухо доносились голоса.

— Племя бобрового озера не примет нас, — подумал вслух старший, — оно побоится мести старейшин.

— Река! — неожиданно крикнул Тот Другой. — За рекою погони не будет. А будет, так не скоро.

«Река? — думал старший из светловолосых. — Там места, куда часто уходил Косоглазый. Если он спасся, он ушел за реку»…

— Пусть река, — сказал младший, поняв, что старший готов согласиться. — Это лучше, чем лес.

— Как пройдем? Видишь, сколько огня! — сказал Тот Другой, и его снова охватил неудержимый страх.

— Пройдем стороною, — неуверенно отозвался Крот, протягивая вперед короткие, кривые руки.

— Не стороною, а поодиночке через поселение, — твердо приказал старший.

Все ярое изумленно вскинули на него глазами, но, подумав, поняли. Между хижинами нет взрослых мужчин. Все они либо собрались у большого костра, либо шарят по окрестностям, разыскивая беглецов.

Они разошлись, но старались держаться на одной линии: так было спокойнее, чувствовалась связь друг с другом. Шли на слух, минуя освещенные места, останавливаясь от каждого шороха. Зарево колыхалось над поселением, как крона гигантского багряного клена. Тени от предметов были густые и резкие. Иногда казалось, что их можно взять в руки, точно огромные легкие щиты, и заслониться ими от опасности.

Женщины стояли возле хижин. Разбуженные дети расползались во все стороны, невзирая на тревогу. Коренастый мальчик с упрямым лицом все время норовил скатиться под откос, поближе к кострам, и громко вопил, когда жилистые материнские руки подхватывали его и возвращали к хижине.

Возле ярко освещенного входа в пещеру под волчьей шкурой лежало сухое, казавшееся очень маленьким тело Старого Крючка. У него был размозжен череп и перебита рука. Убийцы по было ни в отчей пещере, ни в хижине…

Зрелые охотники и воины держались в стороне от стариков. Было что-то неясное и раздражающее в набежавших событиях. В становище бесцельно пролилась кровь и прольется еще, если Косоглазый и его освободители будут пойманы. Был мир и не стало мира. И никто не мог точно сказать, кто был его нарушителем.

Старики допрашивали стражу. Коренастый Как Дуб и рядом с ним сухой и презрительный старик наступали на предводителя стражи.

— Кто? Кто? Кто? — кричал коренастый, ударяя резным посохом по камню.

— Дождь… Темнота… Их было много…

— Они не отбивали Косоглазого силою. Они принесли пищу и питье…

— Мы отослали их к старейшинам…

— Был Тот Другой, что живет с Косоглазым? Были светловолосые? Не было ли поблизости женщин? — гневно допрашивал Коренастый.

А беглецы крались по переходам поселения. Передним шел Крот. Он откликался на вопросы встречных, отвлекая внимание от светловолосых. Светловолосые и теперь шли почти рядом друг с другом. Они инстинктивно руководились одними и теми же мыслями и приметами. Младший пытался по отрывочным словам проходящих догадаться, схвачен или не схвачен Косоглазый…

Тот Другой пробирался не столько вперед, сколько в сторону, подальше от огня, поглубже в тень. Освещенные багровым отблеском камни и пни нагоняли на него страх, точно бегущие навстречу обрызганные кровавой пеной вепри. Он думал о реке, но крался не к реке, не за пределы поселения, а туда, где было темнее.