Евгений Лундберг - Кремень и кость

Так думали надежнейшие люди племени.

А на жестких лицах стариков никто бы не заметил признаков раздумья. Жизнь уходила от них — почти ушла. Власть давалась с таким трудом, вокруг было столько несогласных, готовых навязать племени свою волю; из темного зева времен ползли страхи; от них тяжело густела в жилах и без того остывающая кровь. В боли, в крике и в крови непокорных была какая-то сладость для старейшин, были воспоминания о страстях юности… Как им было колебаться, как было жалеть!

Неугомонный брюзга, Старый Крючок безмолвно лежал под волчьей шкурой и не мог ничего объяснить. Слов произносилось у древнего костра не много. Рысьи Меха приходил и уходил, внося оскорбительный для старцев беспорядок. Младший из старейшин держался в стороне, зорко вслушиваясь в произносимое и подбирал отрывки речей, как старые женщины подбирают на лугу колосья.

Старейший был не только вождем, но и жрецом. Он скрылся в темном тупике отчей пещеры.

Жрецы не хотели входить в крут, пока круг этот не был скован единой волей согласного внутри себя и со старейшинами племени.

Старейший уже надел отличавший его в торжественные часы наряд. Голова его была украшена оленьими рогами. Птичьи перья расположены так, что лицо приняло подобие совиной головы. Из-под перьев спускалась на грудь ничем не прикрытая желтая борода. На плечах — волчьи шкуры, сторожкие когда-то волчьи уши топорщились по сторонам. На спине — лошадиный хвост, ноги прикрыты шкурой медвежьих лап, с вывернутыми напоказ гигантскими когтями. Старейший напоминал своею жреческою одеждою обо всем, что есть радостного и страшного для человека. Волчий слух и медвежья свирепость опасны в звере и доблестны в охотнике. Олень-Жизнедавец, дарящий племени мясо, шкуры для одежды, рога для оружия, жилы для сшивания шкур, олень, неведомо откуда приходящий несчетными стадами и так же неведомо где исчезающий в полуночных лесах. Сова — вещунья несчастий, сторож могил, спутник злых духов и сама — злой дух. Быстрый конь — веселый степной гость, уводящий охотника далеко от становища, раздувающий ноздри, когда в него летит копье, и вырезающий копытами кровавые метки на теле подстерегающего из засады человека или волка…

Младшие жрецы были одеты попроще. На плечах у них такие же, как у старейшего, волчьи шкуры. Головы — медвежьи, лошадиные, оленьи. И брага, и одежда, и ожидание торжества понемногу разжигали их. Но старейший холодно ждал вестей из круга — жреческий хмель еще не овладел им. Глаза были тусклы. Руки опущены. Слабо подрагивали над головою ветвистые оленьи рога. Только корявые пальцы торопливо перебирали клочковатую бороду. Скоро они согреются в горячей и липкой юной и грешной человеческой крови.

( примечание к рис.)

Коренастый подозвал к себе одного из родичей. — Спроси старейшего, привести ли женщин Косоглазого или пусть остаются возле хижин?

Еще нервнее зашевелились холодные пальцы, сжимая кончики волчьих ушей.

— Привести. И следить за ними, чтобы не успели тайно похоронить душу Косоглазого… или душу Того. Пусть сгинут без погребения.

На лице родича отразился страх: если женщины успеют похоронить душу Косоглазого или душу гибнущего за него Другого, что жил с ним — их перестали уже различать, — не будет покоя племени, не будет конца умилостивительным приношениям.

( примечание к рис.)

— Рознь в кругу, скажи старейшему, — снова посылали его старики с вестями.

Старейшему показалось, что силы покидают его. Он пошевелил отекшими ногами. Нет, жизнь еще не иссякла в нем.

— Пусть обождут, — ответил он равнодушно.

— Время идет, брага не пьяна, духи предков отлетают от жрецов. Рысьи Меха вносит смуту.

— Время все образует, — велел сказать старейший.

Младшие жрецы вошли в круг. Пожимаясь от болезненной тревоги, они переступали с ноги на ногу. В сердце пустота, ноги и руки точно подбиты ветром. Они уже не они. Отшибает память — и браги не надо.

— Жертву! Жертву! Старейший, прикажи привести жертву. Духи-враги отняли у нас память, наши ноги холодеют, руки — связаны. Время начинать пляс!

Хмель от браги тяжел. Однако у пьющих все еще не появлялось желание петь песни, повторять сложенные в веках поучительные речи. Запевалы уже несколько раз затягивали хоровую, но она не ладилась. Оружие не оживало в руках охотников, дремлющие силы не подсказывали хвастливых шуток.

Коренастый старик подал знак Рысьим Мехам:

— Не нарушай круга, возьми в руку сосуд с брагой… Рысьи Меха почтительно склонил голову, но круг нарушил. За себя он был спокоен, но не за близких своих — захмелеют и забудут обо всем, чему он их с таким трудом научил.

Сухощавый, важный старик, ростом на голову, выше других, насмешливо оглядел круг.

— Старики, — сказал он, — обдумайте, кого мы будем судить: Косоглазого или Того, что жил с ним?

Ему ответил Коренастый. Он от слова до слова помнил все, что говорили и делали в разных случаях жизни деды и прадеды, и был блюстителем старины.

— Судить будем Косоглазого, а ответит за него Другой. Косоглазый не уйдет от кары. Кровь за кровь.

Принесли свежие запасы браги; раз дорвались — не могли остановиться. Коренастый старик подал Рысьим Мехам емкую чашу.

— Пей! Ты — сильнейший из охотников, умнейший из зрелых мужей. Пей и освободи свое слово. Племени понадобится нынче твоя мудрость.

Рысьи Меха осушил чашу. Много нужно было таких чаш, чтобы отуманить его ясную голову. Он возвратил пахнущий дубовой корою и хмелем сосуд старику и сказал, как бы шутя:

— Ты щедр, старик. Однако я не запевала, брага не научит меня петь.

Опьяневшая молодежь потребовала вслед за медленно раскачивающимися на одном месте жрецами, чтобы привели пленника. Зрелые охотники не возражали. Родичи донесли старейшему. Тогда и он появился в круге. Внезапно и яростно загрохотали барабаны. Все быстрее и быстрее раскачивались младшие жрецы. Тихо зажужжали голоса древним, невнятным пока напевом: «Ох-ойэ!! Ох-ойэ!!», похожим больше на вздох, на стон, на приглушенный смех, чем на разумное слово.

Привели пленника. Но лишь немногие из присутствующих взглянули ему в лицо, вспомнили, кто он, подумали о своих колебаниях. Были забыты и Косоглазый и Другой. Не в них было дело. Среди хмельного круга, среди накинутых на плечи шкур, среди звериных морд, ставших вдруг, точно в сновидении, такими же понятными и родными, как понятны и родственны прикрытые ими лица одноплеменников, среди глухого рокота барабанов и стонущих слов — появилась двуногая дичь, кровавая жертва, которую можно было истоптать, разорвать зубами и ногтями.