Евгений Лундберг - Кремень и кость

Младший из светловолосых был так слаб, что люди чужого племени не тронули его. Болезнь и бред внушали суеверный страх чужеземцам, так же как и людям пещерного племени. Больного перенесли на берег. Плот втянули на отмель. Когда победители срывали с Крота одежду, под бревна плота упало ожерелье из медвежьих зубов, за ним обломки Мамонтова бивня и Изображение лошадиной головы с раздувающимися ноздрями. Легкий нагой юноша кинулся за ними в воду, двое взрослых помогли ему отвести в сторону плот, внимательные руки подняли со дна невольные дары пещерного становища, внимательные глаза предводителя оценили их высокое мастерство.

Тела убитых уплывали по течению.

Светловолосый понемногу привыкал к нравам чуждого племени. Болезнь спасла его от смерти, болезнь же облегчила переход к новой жизни. Бред давно прошел. Светловолосый считал, что душа его возвратилась в тело после мучительных скитаний по иным мирам, но по-прежнему дни и ночи лежал, не отзываясь ни на голоса, ни на толчки.

Время от времени над больным наклонялись черноволосые, длиннобородые люди. Раза два у него перед глазами мелькнули украденные Кротом драгоценные предметы — ожерелье из медвежьих зубов, лошадиная голова и обломок кости с неясным, едва намеченным рукою резчика рисунком. Бороды приближались и удалялись. Блестящие глаза недоброжелательно следили за движениями Светловолосого — за его дыханием, за вздрагиванием век, за легкой дрожью ослабевших ног. Чужой — значит враг, так чувствовали и иноплеменники и Светловолосый. Проще всего — убить, а остался жить — пусть ходит и ест, как все, пусть не притворяется полумертвым, точно испуганное насекомое.

Как ни чужд был Светловолосому язык иноплеменников, звук отдельных слов запечатлелся в его памяти. Слова эти по мере повторения закреплялись, приобретали определенный смысл. Иногда он повторял их про себя, даже не удивляясь тому, что такими несхожими звуками обозначаются одни и те же предметы.

— Спроси, — говорили иноплеменники друг другу.

— Глядит, звереныш, — сердито ловили они украдчивый взгляд пленника.

Толчок ногою, еще толчок. От страха усиливалась слабость, слабость помогала притворству. Его оставляли на время в покое, но по отдельным словам, до голосам, по трудно уловимым изменениям лиц он чувствовал, что настроения иноплеменников сменяются, как непогода и ведро раннею весною.

— Он — разведчик, он передовой племени лесных людей. За ним по пятам придет все племя.

— Наберется сил и убежит ночью. Надо его убить.

— Нам, людям больших рек, не нужны лесные люди. Он слаб. И к тому же нем и глух к нашей речи. Убить.

Светловолосый открыл глаза.

Это означало: не нем и не глух.

Ему стянули ремнем руки и поволокли дальше от берега, на середину широко раскинувшегося стана. На четвертый день снова развязали, кинули ему пищу, и видно было, что злоба против него поулеглась. Когда всем стало ясно, что он на самом деле еще очень слаб и вовсе не притворяется, ему дали испить меду, смешанного с настоем горьких трав. Такого напитка не готовили жители родной пещеры. И снова мелькнули в руках иноплеменников похищенные у медвежьего племени предметы.

Бородатые не расставались с ними, и Светловолосому стало ясно, что жизнь его как-то связана с этими предметами.

Притворяться дольше не стоило. Его стали сытно кормить. Никто не отгонял его от огня.

И вдруг снова все изменилось. Был вечерний час, костры разгорались, журавли трубили в лугах, человеческие двойники — тени — стали длинными и изменчивыми. Люди темноволосого племени шумно делили между собою улов. Крупная рыбина, сверкнув красноватою чешуею, упала на траву возле Светловолосого. Юноша поднял ее и несмело протянул ближайшему из стоявших у костра мужчин. И вдруг раздался низкий, как ворчанье медведя, крик:

— Рыбу ему дают! Рыбу — лесному человеку!

Казалось, от этого злого крика ярость овладела племенем. И мужчины и женщины неистовыми голосами утверждали то, о чем за секунду до этого никто не думал: будто Светловолосый и его убитые спутники приплыли не от верховьев реки, а от устья, чтобы отбить похищенную племенем в приморье женщину. Все знали, что плот принесло сверху, с восхода, а девушку взяли на закате, там, где почти необитаемые, уходящие на полночь леса спускаются к приморским пескам. Но в данную минуту никто не интересовался тем, как это произошло на самом деле.

Племя вспыхнуло яростью, точно сухая степь огнем. У пленницы были светлые волосы, у пленника тоже. Отчего бы им не быть детьми одного племени?

Светловолосый уже раньше заметил, что мужчины чужого племени легче, чем его родичи, приходят в бешенство, но столь же легко успокаиваются. Толпа бросилась за пленницей. Привели высокую, юную, тяжелую, как буйволица, девушку, с глубокими рубцами на щеке и на плече — рубцы эти не хуже искусного ожерелья украшали ее.

Руки иноплеменников протянулись вперед: все указывали на волосы пленников. Женщина и юноша выделялись светлым пятном среди темноволосой толпы.

Пленники с испуганным недоуменьем взглянули друг на друга. У нее были почти белые с рыжим отсветом волосы. В своем племени Светловолосый видел волосы таких оттенков только у древних старцев. Сам он был гораздо темнее пленницы, тоньше ее в кости, ниже ростом. Такие сильные и высокие женщины не рождались в медвежьей пещере.

— Говори! Говори! — требовали люди чужого племени от пленницы, толкая ее вперед я дергая за волосы.

Она поняла, что и он — пленник, что ему, как и ей, угрожает опасность, и о чем-то быстро, серьезно и негромко заговорила на родном языке. Ее речь показалась Светловолосому еще более чуждой, чем полуусвоенная речь половившего обоих племени. Но девушка понравилась ему. У нее были белые, под корою грязи и ссадин, ноги. Несмиренное буйство и силу угадывал он по движениям этих ног, по глазам, по завиткам волос, по тому, как она упрямо отталкивалась от тащивших ее людей. Он и она были товарищами по судьбе, как два отбившихся от стада буйвола. Несхожие между собою, они оба еще резче отличались от неистовствующих вокруг мужчин и женщин. Юн не мог ей ответить, но она поняла, что в его молчании было дружелюбие.

Метала тяжелые слова пленница, молчал Светловолосый, зорко следило за обоими притихшее племя. И вдруг все снова закричали, затопали, замахали руками, засмеялись.

— Чужие! Чужие! — понял Светловолосый смысл этого крика. Пленницу увели. Светловолосого вытолкнули из круга. Он стал следить за тем, в какую часть стана ведут пленницу, чтобы разыскать ее позже, но грозный окрик заставил его оглянуться. На плечи опустились темные, сильные, в буграх жил руки, у самого лица его тускло зажелтели древней желтизной изображенье коня и ожерелье. Светловолосый понял, что на этот раз придется отвечать. Он повторил несмело — впервые в жизни своей и в жизни своего племени — на языке обступивших его чужих людей: