Поль Феваль - Горбун

– И этот завидует! – опять засмеялись кругом.

– Ну что, повидался с Озье, Ориоль?

– Получил грамоту дворянина?

– Ориоль, узнал имя своего пращура, участника Крестовых походов?

Мсьё де Барбаншуа оставалось лишь в меланхолическом недоумении заламывать руки и возводить взор к небесам.

Мсьё Юноде сказал:

– Эти, с позволения сказать, аристократы насмехаются над самым святым!

– Куда мы идем, Боже правый. Куда идем?

– Пейроль! – сказал толстенький откупщик, подходя к столу. – Поскольку сдаете вы, я готов поставить против вас пятьдесят луидоров, но при условии, что вы закатаете рукава.

– Куда как вы смеете! – вспыхнул фактотум принца де Гонзаго. – Зарубите себе на носу, любезнейший, я позволяю себе шутить только с равными.

Шаверни, посмотрев на столпившихся у крыльца регента лакеев, оживился:

– Право, эти бедолаги у крылечка явно скучают. Тараннчик, приведи парочку из них сюда, чтобы у господина де Пейроля было с кем перекинуться шуткой!

Остроту Шаверни фактотум оставил незамеченной. Он возмущались лишь, когда его в чем то уличали. К тому же игра опять складывалась в его пользу. Он выиграл у Ориоля пятьдесят луидоров.

– И бумажки, бумажки! – продолжал старый Барбаншуа. – Везде и всюду одни бумажки!

– Пенсию нам платят бумажками.

– Арендную плату – тоже. А что стоят эти бумажные клочки?

– Серебро исчезает.

– Золото тоже. Если сказать начистоту, то мы приближаемся к катастрофе.

– Увы, мой друг, мы к ней неудержимо катимся, – Юноде с пониманием потиснул руку Барбаншуа. – Баронесса тоже так считает.

Внезапно общий шум прорезал голос Ориоля:

– Вы слышали новость? Совершенно грандиозную?

– Ну-ка, ну-ка?

– Что там еще за новость?

– Готов поставить тысячу, что не угадаете.

– Мсьё Лоу постригся в монахи?

– Мадам де Берри отказалась от вина и пьет только воду?

– Герцог Мэнский попросил у регента приглашение на празднество?

И еще сотня самых невероятных предположений.

– Не угадали, милейшие, не угадали, и никогда не угадаете. – Ориоль, предвкушая эффект, потер руки. – Безутешная вдова герцога де Невера, облаченная в пожизненный траур. Артемиза, мадам принцесса де Гонзаго…

При этом имени все замолчали, и даже старые бароны навострили уши.

– Так вот, – заключил Ориоль, – Артемиза до конца испила скорбную чашу с пеплом своего незабвенного Мавзола. Мадам принцесса де Гонзаго сегодня на балу.

В вигваме повисла тишина. Затем раздались восклицания недоверия. Действительно, в такое трудно было поверить.

– Я сам ее видел, – продолжал откупщик. – Она разговаривала с принцессой Палатинской. Но это не все, господа. Я узнал кое о чем, еще более невероятном.

– Что же это?

– Говори! Не томи!

Ориоль, чувствуя себя хозяином положения, не спешил.

– Будучи в здравом рассудке и твердой памяти, я собственными глазами видел, как лакей секретарь регента не пропустил к нему принца Гонзаго.

Все ошеломленно замолчали. Большинство из окружавших картежный стол зависели от Гонзаго, уповали на его богатство и дружеские связи с регентом.

– Ну и что в этом необычного? – вмешался Пейроль. – Государственные дела.

– В этот час его высочество не занимается государственными делами.

– Возможно, иностранный посол…

– У его высочества не было никаких послов.

– Может быть, дама.

– У его высочества не было дамы.

Ориоль говорил коротко и категорично, отвергая любую версию. Общее любопытство возросло до предела.

– Так с кем же он был?

– В этом и вопрос! – отозвался откупщик.

– Раздосадованный Гонзаго поинтересовался у секретаря.

– Что же ему ответили?

– Тайна, господа, сплошная тайна! Получив какое-то послание из Испании, регент последнее время пребывал в меланхолии. А сегодня он велел провести через служебный вход, тот, что с Фонтанного двора, какого то человека, которого никто из лакеев не видел, кроме Блондо, заметившего во втором кабинете невысокого одетого в черное горбуна.

– Опять горбун! – зашумели присутствовавшие. – Не слишком ли много горбунов!

– Его высочество регент заперся с ним. В течение часа в кабинет никто не мог войти: ни Лафар, ни Бриссак, ни даже герцогиня де Фалари.

Опять воцарилась тишина. Сквозь вход в вигвам были видны освещенные окна кабинета его высочества. Случайно взглянув в ту сторону, Ориоль воскликнул:

– Глядите! Глядите! Он еще там!

И он указал на тени. Все посмотрели в указанном направлении.

На белых занавесках явственно виднелся силуэт Филиппа Орлеанского. Тень передвигалась. Он прохаживался у окна. За ним следовала другая тень, менее четкая. Наверное, гость находился дальше от источника света. Потом обе тени пропали, а когда опять возникли, то поменялись местами. Силуэт регента стал размытым, тогда, как тень его таинственного компаньона четко вырисовывалась на гардине. В ней было нечто отменно уродливое, – громадный горб на невысокой фигуре; непропорционально длинные руки неистово жестикулировали.

Силуэты исчезли. Филипп Орлеанский опустился в кресло, горбун стал напротив в позе, выражавшей почтение и одновременно непоколебимость.

В кабинете регента имелось четыре окна, два из которых выходили на фонтанный двор, и три двери. Одна, будучи официальным парадным входом, открывалась в смежную комнату, где размещался лакей секретарь. Две других играли роль потайных выходов. Но это был секрет полишинеля. По окончании оперных спектаклей примадонны, не смотря на то, что им не разрешалось входить в покои, иначе, как через Двор Радости, светя себе фонарями, спешили напрямую к «потайным» дверям герцога Орлеанского и начинали в них барабанить, что есть мочи. Коссе, Бриссак, Гонзаго, Лафар и маркиз де Бонниве, (побочный сын Гуфье), обычно навещали регента тоже через боковые двери. Но они приходили днем. Перед каждым из двух неглавных входов имелась небольшая прихожая. Первый был со Двора Радости и находился на попечении пожилой консьержки, бывшей оперной певицы; второй – с Фонтанного двора, (уже в то время начинавшего вырисовываться между домом финансиста Маре де Фонбон и особняком Рео), охранялся Лё Бреаном, бывшим конюхом Месье. Бреан кроме того служил парковым садовником, где за Поляной Дианы у него имелась коморка. Это его голос мы услышали в темном коридоре, когда горбун постучал в дверь с Фонтанного двора. Горбуна ждали; регент был заметно взволнован. Не смотря на то, что бал уже начался, регент еще находился в домашнем халате. Его густые шелковистые волосы были закручены на папильотки. Чтобы беречь кожу на руках он носил лайковые перчатки. Его мать в своих мемуарах упоминает о том, что такую щепетильность в отношении к своей внешности он унаследовал от отца господина Месье. И действительно до своих последних дней он в кокетстве, мог с успехом потягаться с любой домой.