Говард Фаст - Последняя граница

Когда репортер ушел, Шурц остался сидеть за столом. Глядя на закрывшуюся дверь, он злился на Джексона, злился на самого себя за то, что вспылил. В сущности, ничего не случилось, и репортер, стараясь выведать что-нибудь, действовал просто наугад. Таковы уж эти репортеры, и если человек разоткровенничается с ними, так и жди неприятностей. Но в данном случае писать будет не о чем. Еще день-другой — и всему этому конец.

Когда спустя несколько часов в кабинет вошел секретарь, Шурц все еще сидел, уставившись в пространство.

— Есть какие-нибудь приказания, сэр? — спросил секретарь.

— Никаких.

— Мистер Фрилинг из Сан Луиса ждет в приемной, сэр.

— Да?

— Вы вчера назначили ему…

— Ах, да… Проводите его сюда. И договоритесь с генералом Шерманом, когда нам с ним встретиться.

Но во все время своего разговора с Фрилингом из Сан Луиса Шурц убеждал себя, что единственной причиной, побуждавшей его увидеться с генералом Шерманом, было желание не допустить, чтобы в печать проникли сведения об этой неприятной истории, и добиться, чтобы с ней было покончено быстро и без шума.

Когда Карл Шурц спустился по лестнице в подвал, Шерман пошел ему навстречу. Старые друзья обменялись теплым рукопожатием. Они закурили сигары и уселись по обе стороны заваленного бумагами письменного стола. Солнечные зайчики играли на документах, на старом дереве, и прохладный, спокойный воздух точно становился теплее от этого. Они беседовали о давних временах и обо всем понемногу и стряхивали сигарный пепел прямо на пол.

Наконец Шурц заговорил о причине своего посещения. Он вынул из кармана копию рапорта Мизнера и положил на стол перед Шерманом.

— А… это… — сказал последний, слегка улыбаясь и кивнув головой.

— Ко мне приходил один репортер, неглупый малый. Он хотел узнать, действительно ли в Канзасе идет война с индейцами.

Шерман беззвучно рассмеялся.

— Надеюсь, все уже кончено, — с расстановкой сказал Шурц.

— Да, все равно, что кончено, — кивнул Шерман.

— Значит, их поймали?

— Думаю, что так. Как вам известно, в прериях нет телеграфа через каждые десять миль… Вот что я получил сегодня от Шеридана.

И он протянул Шурцу телеграмму такого содержания:

«От генерала Поупа — генералу Фил. Шеридану, 12 сентября 1878 года.

Приняты следующие меры для поимки северных шайенов. Рота пехотинцев и приданные им лошади отправляются специальным поездом завтра из форта Уоллес, чтобы преградить путь индейцам, в случае если они перейдут железнодорожную линию на восток или запад от вышеупомянутого форта. Две пехотные роты выступают сегодня вечером из форта Хейс и расположатся в двух пунктах, где индейцы обычно переходят Тихоокеанскую железную дорогу в Канзасе, — между фортами Хейс и Уоллес. Одна рота пехотинцев из Доджа размещена вдоль железной дороги к западу от этого пункта. Два кавалерийских эскадрона из форта Рено идут следом за индейцами, и к ним присоединится кавалерийский эскадрон из Кэмп-Сепплай. Из форта Лайон высланы войска для наблюдения за местностью на восток и запад от поста и отдан приказ немедленно атаковать индейцев, в случае если они будут обнаружены и не захотят сдаться…»

Шурц отложил телеграмму и пробормотал:

— Мышеловка.

— Поуп — человек дельный.

— Да, я теперь понимаю, почему репортеры решили, что в Канзасе идет война.

Шерман пожал плечами:

— Если солдатам нечего делать, то дисциплина падает. Это встряхнет их немножко. Сегодня или завтра мы услышим, что индейцев захватили.

— Вероятно… если только кто-нибудь из них уцелеет, — добавил Шурц.

— Они получат по заслугам. Если они убьют хоть десять наших солдат, то, сколько бы мы их ни прикончили, они еще останутся у нас в долгу. Я не чувствую симпатии к индейцам. Следовало их уничтожить еще пятьдесят лет назад, и наша страна только выиграла бы от этого.

— Возможно…

— Я распорядился, чтобы вожди и уцелевшие мужчины были отправлены на Тортегесские острова.

— На Тортегесские острова?

— Мятежи следует вырывать с корнем. Это жестокий способ, но только тогда с ними будет по-настоящему покончено.

— Разве?

— Иначе искра будет тлеть.

— Вы, вероятно, правы, — мягко сказал Шурц; откинувшись на спинку стула, он насмешливо смотрел на кончик своей сигары. — Нехорошо, если вся эта история попадет в газеты, хотя особого значения это не имеет. Переселение индейцев — правительственное мероприятие, и нельзя разрешить трем сотням каких-то дурацких дикарей бродить с места на место, точно цыганам. Одно только… — Он тряхнул сигарой, рассыпая пепел по полу. — А ведь хорошо работать в подвале, — продолжал он. — Гораздо лучше, чем сидеть на высокой башне, надо всем и всеми.

— Здесь прохладно, — согласился Шерман.

— Очень прохладно… Так о чем мы говорили? — спросил Шурц; он затянулся сигарой. — Вы знаете, я люблю эту страну. Иногда меня спрашивают, не хочу ли я вернуться в Германию. Ах, я отбросил эту мысль уже двадцать лет назад! Мне говорят — это же мое отечество, а я отвечаю, что отечество там, где человек может быть свободным. Я обманываю самого себя, но все же продолжаю в это верить. Когда человек стареет и обрастает бородой, он откидывает одно честное убеждение за другим. Жажда свободы и добра как бы загнивает в нем.

— Можно сказать также, что с возрастом приходят осторожность и мудрость.

— Говорят. Нет, теперь я, конечно, не буду сражаться на баррикадах, а вы не пройдете маршем через Джорджию. Я надеялся, — продолжал Шурц свои рассуждения, — что нам удастся уладить это дело с шайенами и не будет нужды отправлять их вождей на острова.

— Образумить индейцев невозможно.

— Разве? Нам кажется, что у них нет разума и что они делают безумства, вроде, например, попытки пройти тысячу миль, хотя повсюду их стерегут войска, чтобы задержать. Но, может быть, они не умеют рассуждать и взвешивать. Они хотят попасть к себе на родину и идут туда. Надо пройти долгий путь на север, но это не кажется им невозможным, — что же невозможного в такой простой вещи, как возвращение на родину!

— В данном случае дело обстоит именно так, — сказал Шерман.

Они опять пожали друг другу руку, и Карл Шурц стал медленно подниматься по лестнице.

Провожая его до дверей, Шерман удивлялся, как медленно идет министр внутренних дел.

— Когда их доставят в тюрьму, я сообщу вам немедленно, — сказал Шерман.

Но Карл Шурц едва ли слышал его.

Погрузившись в свои мысли, он старался понять, каким образом ложное в теории может быть правильным на практике.