Карл Май - Верная Рука

Он открыл глаза, повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня, продолжая упорно молчать. Я же продолжал:

— Когда имя Олд Шеттерхэнда звучало у многих лагерных костров, Большой Шиба был тогда еще мальчиком и его никто не знал. Но вот он собрал своих людей и подумал, что молодой сын команчей может быть мужчиной, как его отец, с добрым и преданным сердцем, со светлым и ясным умом и к тому же с крепкими кулаками. Я как-то был твоим проводником в еще тогда необитаемом Льяно-Эстакадо; я помогал тебе сражаться против твоих врагов; я привел тебя в жилище Кровавого Лиса и был твоим учителем все время, пока мы там жили. Когда я к тебе обращался, мой голос звучал для тебя так же, как голос твоего умершего отца; когда я брал твои руки в свои, на твоем лице разливалось блаженство, как будто мои руки — это руки твоей матери. Тогда ты меня любил.

— Уфф, уфф! — произнес он тихо, и глаза его увлажнились.

— Тогда я набил свою калюме и выкурил с тобой трубку мира и братства; я был старшим, а ты младшим братом, потому что мы оба имели одного отца, доброго Маниту, о котором я тебе рассказывал. Ты всегда был в моем сердце и в моих мыслях, и я верил, что выращу всходы маиса из каждого зернышка, и будет богатый урожай, твое сердце казалось мне плодородной почвой, которая оправдает мои усилия и даст тысячекратные результаты.

— Уфф, уфф, уфф! — повторил он несколько раз тихо и приглушенно, как будто он с трудом сдерживал подступавшие слезы.

— Что же выросло из моих маисовых зерен? Они, бедные, совсем высохли и пропали без влаги и солнца.

— Нет, нет! — отважился от наконец заговорить, от стыда и угрызений совести отворачивая от меня лицо.

— Да, да, горе, горе, — продолжал я, — к сожалению, это так, а не иначе. Что получилось из моего юного друга и брата? Неблагодарный враг, издевавшийся надо мной и грозивший лишить меня жизни. Это печально, очень печально услышать от молодого воина, знающего только строгие законы прерии; еще более печально услышать такое от юноши, крепко подружившегося с христианином, познакомившим его с великим и добрым Маниту 39. Когда ты только что издевался над Олд Шеттерхэндом, ты не мог меня оскорбить; но ты сделал очень больно моему сердцу из-за того, что забыл все мои добрые уроки и стал таким, кому я никогда не могу протянуть своей руки. Кто же в этом виноват?

— Нале Масиуф и другие вожди, — отвечал он, повернувшись опять ко мне. — Я им все рассказал, что от тебя услышал; а они надо мной посмеялись и сказали, что Олд Шеттерхэнд совсем потерял разум и стал жрецом.

— Мой молодой брат, я был бы рад быть жрецом, но все-таки оставаться вместе с тобой! Ты что же, значит, стыдился своей дружбы с Олд Шеттерхэндом?

— Горе, горе, да, да, — кивнул он.

— А я теперь должен стыдиться тебя; однако мне не стыдно, но очень горько за тебя. Другие ваши вожди, знахари и все, кто живет уже по законам великого, доброго Маниту, узнают о ваших делах и отрекутся от вас. А что же вы со мной сделали, если бы я попал к вам в руки?

— Мы привязали бы тебя к столбу пыток.

— Но ведь я вам не сделал ничего плохого. А вы даже хотели лишить меня жизни. Что же, ты думаешь, мы сделаем теперь с вами, захватив вас в плен?

Он покрутился в своих путах, повернулся ко мне, внимательно посмотрел на меня и торопливо спросил:

— Скажи сам, как вы нам отомстите?

— Отомстим? Христианин не мстит никогда в своей жизни, потому что он знает, что великий и справедливый Маниту все дела всех людей оценит по справедливости. Ты будешь несколько дней нашим пленником, а потом мы тебя отпустим на свободу.

— И вы меня не убьете и не будете мучить?

— Нет.

— Ни пытать, ни бить?

— Нет. Мы тебя прощаем.

Он поник головой с тяжелым вздохом, но тут же торопливо, блестя глазами, спросил:

— Ты, Олд Шеттерхэнд, думаешь, что я от страха тебя об этом спрашиваю?

— Нет. Я знаю, что ты не боишься мучений и боли для своего тела. Тебе гораздо страшнее боль душевная, которая тебя будет мучить. Не правда ли?

— Олд Шеттерхэнд прав.

— И еще кое-что я хочу поведать своему молодому другу; к сожалению, я не знаю, хорошо ли ты меня понял. Ты только что думал, что очень хитро и умно меня допросил; но, видишь ли, я уже знал про вас все, потому что еще раньше сумел подслушать воинов найини у Голубой воды и краснокожего вождя Нале Масиуфа, и в моих ответах, которые я тебе давал, скрывались незаметно для тебя мои вопросы, на которые ты, не задумываясь, мне ответил. И получилось, что не ты меня допрашивал, а я тебя. Ты был так горд и уверен в себе, но тем не менее ты сообщил мне, что Вупа-Умуги завтра вечером, а Нале Масиуф на полдня позднее будут в Сукс-малестави. Как ты это объяснишь?

— Я не хотел никого выдавать.

— Я знаю это. Хотя ты и хотел пристыдить Олд Шеттерхэнда и его учение взял под сомнение, однако и я и мое учение еще живут в твоем сердце независимо от твоих настроений. Когда я недавно стоял перед тобой, по твоему мнению, как побежденный, а на самом деле как победитель, то твое сердце противилось тебе самому и заставило тебя сказать о том, о чем ты должен был молчать. Понимаешь теперь?

— Не все, но я буду думать об этом. Что же со мной будет, если другие вожди узнают, что я их выдал?

— Ты не выдавал ничего и никого, я это все знал раньше. Ведь я лежал возле костра совета, когда Вупа-Умуги со старейшими воинами обсуждали план нападения на Кровавого Лиса, и я был там в то время, когда прибыли два гонца от Нале Масиуфа, и часовые принимали их сообщение. Кроме того, я подслушал лазутчика, которого Вупа-Умуги посылал в Маленький лес. Да к тому же и Виннету давно знал, что вы готовите нападение на Кровавого Лиса, и побыстрее поехал в Льяно, чтобы заступиться за него.

— Уфф, уфф, Виннету! Поэтому-то он здесь с большой ватагой своих апачей!

— И, чтобы ты никого не упрекал, хочу тебя также предупредить, что мы знаем и то, что вы хотели завлечь белых солдат в пустыню Льяно и по шестам, которые вы сегодня воткнули, довести их до смерти от жажды и жары в пустыне. Ты эти столбы устанавливал; потом прибудет Вупа-Умуги со своими ста пятьюдесятью воинами; затем по их следам пройдут солдаты, и, наконец, должен будет появиться Нале Масиуф, которому из его вигвамов послали еще сто воинов.

— Уфф, уфф! Наверное, вы все же значительно умнее, чем мы, или Маниту любит вас больше, чем нас, и идет вместе с вами против нас!

— Маниту любит одинаково всех людей, как краснокожих, так и белокожих; но кто его слушается и поступает по его воле, того он оберегает от всех опасностей и наделяет пониманием и мудростью, чтобы он смог побороть всех своих врагов. Вот почему мы и возьмем в плен всех воинов команчей.

— Я в это верю; я верю; я слушаюсь тебя!

— Но мы постараемся уговорить их на добро, а потом отпустим.