Тим Уиллокс - Двенадцать детей Парижа

– С этим рисунком связана забавная история. Хочешь послушать?

– Да, пожалуйста. С удовольствием.

– Однажды, когда мой парень завтракал в таверне, в Ле-Але, к нему подошел знатный господин и попросил позволения нарисовать его портрет. В Ле-Але можно встретить кого угодно, но такая просьба была очень странной. Мой сын принял его за содомита – тот дворянин не первый, кто его домогался, – и сказал, чтобы он шел своей дорогой, пока цел. Но господин настаивал, обещая щедро заплатить за один час. Ты спросишь, почему? Увидев моего сына, этот знатный человек почувствовал непреодолимое желание попрактиковаться в своем искусстве – он называл себя самым известным живописцем Франции.

– Я знаю его – это месье Клуэ. Придворный живописец.

– Да, тот самый парень. Конечно, его имя ничего не говорило моему сыну, но тщеславие мальчика было задето. Он ничего не боялся и поэтому, доев свою колбасу, последовал за господином в его шикарные комнаты в Лувре, где месье Клуэ, верный своему слову, в мгновение ока нарисовал этот портрет. Ловко у него вышло, скажу я вам, да и сам господин остался очень доволен.

– Думаю, портрет великолепен. Но как он попал к вам?

Разговор снова прервали схватки. Карла с нетерпением ждала, когда они закончатся. Роды уже скоро – она впервые это почувствовала. И тогда уже ей будет не отвлечься.

– Продолжайте.

– Так вот, месье Клуэ благодарит моего сына и сует ему пять золотых экю, гораздо больше, чем тот ожидал, так что он даже засомневался, не фальшивые ли они. Гриманд, прежде чем взять монеты, посмотрел на рисунок. «Нет, месье, – сказал он. – Спасибо большое, но в оплату я возьму портрет. Он понравится моей матери. А поскольку вы потренировались и остались довольны, это честная сделка». Можешь себе представить, какой поднялся шум.

– Я бы посмеялась, если бы не мое состояние.

– Если уж мой сын что решил, его с места не сдвинешь. В общем, к тому времени, когда позвали дворцовую стражу, месье дрожал от страха, а мой парень грозился порвать картину, а обрывками промокнуть его кровь. «Но такую красивую вещь портить жалко, – сказал он, – а если вы даете мне пять экю, значит, картина стоит все пятьсот, и я останусь еще немного, чтобы вы могли нарисовать еще одну, и тогда у каждого будет своя». На том они и порешили, и вот картина здесь.

– Судя по его взгляду, это второй портрет.

– Нет, любовь моя, первый. Когда месье Клуэ рисовал второй, рука у него так дрожала, что моему сыну рисунок не понравился.

Забыв на мгновение об осторожности, итальянка рассмеялась. Ее тело ответило новыми схватками, и пока она стонала, распластавшись на кровати, Алис взяла рисунок и унесла его. Вернувшись, она откинула простыню и вытерла роженицу, а потом окунула руку в кувшин с раствором:

– Посмотрим, как там дела.

Карла раздвинула ноги, и пожилая женщина осмотрела ее.

– Отлично, – сказала она. – Осталось совсем немного. Головка уже полностью опустилась. Но пока не тужься.

Через секунду снизу послышались шаги.

– Мам! Я иду! – донесся оттуда голос Гриманда.

– Жди внизу, пока я не позову, – велела ему мать.

– У меня новости.

– Ты слышал, что я сказала.

Карла была всецело поглощена схватками и нисколько не встревожилась. Алис ждала.

– Мой сын рос в этой комнате, наблюдая, как работает мать. А после того как сил у нее поубавилось, он несколько раз помогал, когда ребенок лежал неправильно. Скорее всего, сегодня его помощь нам не понадобится, но я клянусь – ему можно доверять больше, чем любому хирургу. Хотя если ты скажешь, чтобы он сюда не входил, мой сын останется внизу.

Матиас был рядом во время прошлых родов, но когда его волнение утомляло графиню, она отсылала его рубить дрова. Однако главное – ребенок. Если ради его благополучия нужно рожать на глазах у толпы, она это сделает.

– Если ваш сын поможет, пусть приходит. Я не возражаю. Но мне нужно встать или сесть на корточки. У меня уже нет сил лежать на спине.

Карла встала, не позволив Алис ей помочь. Перед глазами у нее все поплыло, но через пару секунд головокружение прошло. У кровати не было рамы, но рядом стояла короткая, прочная скамья, на которую роженица опиралась раньше. Она ухватилась за спинку скамьи.

Карла была спокойна. Дышала она ровно. За дверью о чем-то вполголоса спорили Алис и Гриманд, причем в шепоте старухи сквозило недовольство. Итальянка не пыталась подслушать. Ей было все равно. Сил у нее осталось немного – жара совсем ее измучила. Давление внизу живота усилилось, но стоя женщина чувствовала, по крайней мере, иллюзию того, что в состоянии управлять собой. Бедра налились тяжестью, но Карла надеялась, что годы, проведенные в седле, достаточно укрепили ее мышцы. Впервые у нее возникло желание вытолкнуть из себя ребенка.

– Алис, я хочу тужиться! – крикнула она.

– Подожди следующей схватки. Все идет так, как заложено Матерью Природой.

Но схватки прекратились. Матка расслабилась, впервые после того, как Карла оказалась здесь. Организм словно взял паузу. В мозгу женщины вдруг закружился вихрь дурных предчувствий и страхов, и она сделала несколько глубоких вдохов. Ей было известно, что это самая опасная стадия родов. Может, головка ребенка слишком велика? Графиня отбросила эту мысль, но на смену ей пришла другая: вдруг у нее ослабели мышцы? А если ребенку плохо? Ведь роды начались на неделю или две раньше!

– Схватки не начинаются! – Роженица уже не прятала дрожи в голосе.

– Не волнуйся, любовь моя. Такое часто бывает, когда подходишь к краю. Твое тело собирается с силами для главного, – заверила ее Алис, вошедшая в комнату вместе с сыном.

Карла повернула голову и посмотрела на Гриманда. Она уже забыла, какое у него гротескное лицо. В памяти всплыл портрет кисти месье Клуэ. Пот заливал глаза, и женщина вытерла их шарфом. Насколько можно было понять по лицу короля Кокейна, он волновался, но не из-за нее. В отношении ее Инфант Кокейна не проявлял ни тени робости или неуверенности. Он широко улыбнулся. Для него происходящее было привычным делом, но итальянка, несмотря на водоворот чувств и мыслей, понимала всю необычность ситуации. Тем не менее присутствие этого громадного человека внушало ей уверенность.

– Карла, – сказал он. – Вы оказываете нам честь.

– Спасибо. Я очень благодарна.

– Ты вымылся, бугай? – повернулась к сыну Алис.

– Конечно, вымылся.

Гриманд протянул матери свои огромные ладони, и в это мгновение у их гостьи вновь начались схватки. Она присела на корточки, наклонилась вперед и впервые почувствовала движение ребенка. Кожу живота словно обожгло. Карла застонала и стала тужиться, пока схватки не утихли. Тяжело дыша, она опустила взгляд, но ночная рубашка закрывала ее бедра. Женщина подняла ее повыше, но та все равно мешала.