Мельник Акимович - Гранитный линкор

— Хочу служить в вашем отряде радисткой! — после долгого молчания первой заговорила Лена.

— Да?

— Только так! — выпрямилась Лена.— Возьмете?

— Разведка вам будет не по плечу...

— Я же радистка и справлюсь с этим делом лучше любого мужчины.

— Я хочу сберечь вашу жизнь!

— Сама о ней побеспокоюсь! — Девушка гневно посмотрела на капитана.

— Лена, ведь вы женщина! — Углов ласково положил руку на ее плечо.

— Хрупкая?

— Да...

— Не бойтесь, не разобьюсь! — она сердито сбросила его руку,

— Эх, Лена!

— Не ожидала такого от вас!

— Чего?

— Того, что вы трус,— презрительно вырвалось у нее,— женщину в отряд взять боитесь... Эх, вы!..

— Лена,— Углов хотел сказать ей самое важное, девушка резко оборвала его:

— Не Лена, а матрос Ильичева!

— Товарищ Ильичева!— сдерживая себя,сказал Углов.— Лучше не проситесь в отряд, все равно не возьму!

— Я и сама теперь к вам не пойду!

— Вот и хорошо!.. Вопросы ко мне есть?

— Нет.

— Все?

— Все. Разрешите идти, товарищ капитан?

— Идите! — с трудом вымолвил он.

Лена с минуту помедлила, потом как-то особенно горько посмотрела на него. Губы ее дрожали. Она повернулась и, не подняв упавшую перчатку, выбежала из землянки.

В плохо прикрытую дверь со свистом ворвался ветер, Углов не ощущал холода. Он поднял оброненную перчатку, долго смотрел на нее, потом приложил к разгоряченной щеке.

Майора Карпова, по его личной просьбе, назначили заместителем командира по политчасти десантного отряда. Перед началом похода он вместе с старшиной обошел матросские землянки.

— Только бы не упустить чего-нибудь! — говорил он старшине.

Они проверили каждую мелочь. У людей должно быть все необходимое, вплоть до иголки.

Карпов проверил катер номер пять с дополнительным продовольствием, боеприпасами и средствами связи. Углов просил его лично посмотреть за всем этим.

— Неизвестно, сколько продлится непогода, а лишний запас не помешает,— сказал капитан.

Все оказалось на месте и в порядке.

Леониду Ерохину не спалось. Он уже десятый раз поворачивался с боку на бок, до боли зажмуривал глаза, ничего не помогало — заснуть он не мог. Прикорнувши друг к другу, крепко спали матросы. В дальнем углу кто-то с присвистом храпел.

С тех пор как Ерохин попал на Угрюмый, прошло много времени. Короткий заполярный день стал еще короче: чуточку порозовеет горизонт на востоке, поголубеют слегка, как на утренней зорьке, заснеженные однообразные сопки, и снова наступит бесконечно нудная с ветрами и буранами северная ночь.

Случалось, выйдет в такую ночь из землянки неопытный матрос, отойдет на пять-шесть шагов и уже больше не вернется — погибнет, если случайно не наткнется на телефонный провод или не провалится в траншею, ведущую в одну из землянок...

Ерохин прислушался. Висевшие над головой стенные часы отстукали полночь. Незаметно Ерохин задремал. Его разбудила громкая команда: «Подъем!» За дверью продолжала бушевать вьюга.

Скоро разведчики, одетые в маскхалаты и в полной боевой выкладке, ждали сигнала к выходу. Некоторые, прислонившись к каменной стене, задумчиво сидели на корточках, другие молча полулежали на нарах. Остальные писали письма.

Неуемный старшина отряда уже который раз придирчиво осматривал каждого матроса. Ему все казалось, что он что-то упустил.

— А вот иголки с нитками у тебя, наверное, нема? — спрашивал он коренастого с задумчивыми глазами матроса.

— И вправду нет, товарищ старшина! — смущенно признался тот.— Вы ее мне перед прошлой операцией дали. А я куда-то...

— На еще одну. В таком деле матросу без иголки, як в атаке солдату без штыка!

— Спасибо...

Ждать еще полчаса. Старшина пошел в другие землянки. Следом за ним вышел и Ерохин. В землянке стало тихо-тихо. Слышно, как часто падают с потолка капли и монотонно, хрипло тикают ходики.

— Ох, как долго! — нетерпеливо повернулся на нарах Камушко.— Амасик, хотя бы ты рассказал что-нибудь такое, знаешь, чтобы за нутро взяло... Про Кавказ, что ли! Расскажи, а?

— Красивей мой Кавказ ничего на свете нет! — и Амас больше ничего не сказал.

— А я скажу — есть и покрасивее твоего Кавказа! — после долгого молчания возразил Семен Сибиряк.— Эх, и слов таких в мире нет, чтобы описать ее!

— Кого это? — спросили сразу несколько матросов.

— Сибирь-матушку!

— Сибирь красивей Кавказ? — вскочив с нар, спросил Амас.— Повтори, Сеня, что ты сказал?!

— Про свою Сибирь сказал!..

— А ты, Сеня, когда-нибудь Кавказские горы видел?

— Не видел, сердешный, но есть и у нас горы — сколько хочешь.

— Настоящие, говорю...

— И я говорю, настоящие. Лучше наших Алтайских нет!

— Вы слышали, что он сказал? — кипятился Амас.— Сам Александр Пушкин про Кавказ писал, сам Михаил Лермонтов про Кавказ писал, сам Лев Толстой писал... А кто про твой Алтай писал? Ну, кто?

— Найдутся и такие, что про Алтай напишут.

Амас соскочил с пар.

— Ты, Сеня, только закрой глаза!—торжествующе сказал он.

— Ну, закрыл.

— Теперь представь себе Эльбрус! Ох, какой гора! Выше, красивей, чем все горы! Снег там, как сахарные головы, круглый год... Быстрые, быстрые ручейки, горные реки кругом, водопады! А внизу... розы цветут... да какие розы! Рай прямо! Такого нигде не увидишь... А яблоки, груши, виноград, абрикосы, персики, мандарины... Есть у тебя в Сибири все это? Есть?

— Вот бы сейчас туда!

— Ух, хорошо! — слышатся из полумрака восхищенные голоса.

Семен Сибиряк молчит.

— Чего, Сенька, молчишь? — не унимается Амас.— А ты вино наше пил? Вспомнишь и уже пьяный, станешь! Кончится война, в гости к нам, Сеня, приглашаю! Женим тебя там!

Семен не ответил. Он взял гитару и слегка тронул пальцами ее холодные струны. Они глухо дрогнули и нежно запели.

— Такая невеста будет,— продолжал Амас,— каких в Сибири у вас нет!.. Глаза — агат, камень такой сказочный есть, даже красивее! Посмотрит на тебя — все скажет! Когда увидишь, как идет она, сам стройнее кипариса станешь! Работать начнет — на истребителе не догонишь! А как обнимет да поцелует!

От этих слов пальцы Сибиряка лихорадочно забегали по струнам.

Теперь все замолчали. Проникая в душу матросов, звучала гитара. Наверное, под ее грустную песнь каждый вспомнил о родном доме, о любимой. И чем больше думал об этом Семен Сибиряк, тем душевнее звучала его гитара.

— А теперь, Амасик, ты закрой глаза.

— Уже закрыл, Сеня!

— Плотнее, чтобы больно было!

— Уже больно, Сеня...

— Представь себе,— пальцы Семена чуть-чуть коснулись струн,— вспахана земля, и нет ей конца и края! А на земле той пшеница «Сибирка»: куда там сравняться Баренцеву морю — похлеще, только колосьями от ветра шумит, как оно в непогоду! Смотришь, и горизонт закрыт! Если бы, Амасик, рядом твой Эльбрус был, то его бы не было видно!..