Лена Ди - В сумерках

Городской человек, Родин на удивление легко привык к самодостаточной, вялотекущей жизни загородной клиники: пациенты приезжали надолго, и, единожды назначив курс лечения, врачам надо было только контролировать их состояние. Рабочий день оканчивался в четыре, так что оставалось достаточно времени для себя. Два раза в неделю он играл в гольф, редкими выходными ездил на море к маме. Еще чуть-чуть и он мог бы сказать, что снова счастлив: его жизнь была предсказуема, спокойна и скучна.

Но сегодня ощущение покоя покинуло его. К обычной досаде за потерянное на собрании время примешивалась непонятная тревога. Его сердце, восемь лет назад аккуратно завернутое в плотный кокон безразличия, тупо ныло, и Родин с удивлением почувствовал, как уже почти забытые воспоминания снова обретают запах, вкус, цвет.

Он прошел в ванную и открыл холодный кран. Нагревшиеся трубы оросили руки тёплой, как компот, водой, заставившей брезгливо дернуться назад. Несколько минут он бездумно следил за убегающей струей, потом перевел взгляд на зеркало. Оттуда на Родина смотрел уставший сорокасемилетний мужчина. Он был равнодушен и одинок, и не имело смысла искать в нем еще такую недавнюю молодость.

От самосозерцания отвлёк голос в передней. Он выключил воду и вышел навстречу. В коридоре стояла Кларисса – молодая, цветущая блондинка с высокой полной грудью и тонкой талией. Секретарша заведующего, она была любовницей Родина, и сегодня вечером они договорились поехать на пляж.

– Ты что, ещё не готов? – прикоснулась она губами к его щеке.

На ней было полупрозрачное пляжное платье, под которым просматривался открытый купальник.

– Да у меня как-то голова разболелась. Может, завтра?

– Чепуха, – не дала отвертеться Кларисса. – Море тебя и вылечит. Собирайся.

Наташа Майлз медленно выдохнула и оперлась о подлокотник. Надо было подниматься и, навалившись всем весом на здоровую руку, она рывком встала с коляски. В этот же миг резкая, оглушающая боль пробила вдоль туловища. Отразилась размытыми кругами перед глазами, заломила гулом в ушах, так что актриса судорожно ухватилась за край стола. Главное было не упасть, и, досчитав до десяти, она сделала глубокий, шумный выдох. Дождалась, когда уляжется дурнота, и только тогда открыла глаза. «Какое убогое жильё», – пробормотала она, обведя взглядом нарядную светлую комнату с высоким двухстворчатым окном и электрическим камином. В комнате было довольно много мебели: кровать, тумбочка, высокий кофейный стол, шкаф, два кресла, телевизор. Все выглядело новым и стерильно чистым, но Наташа недовольно поморщилась. За годы болезни стандартная обстановка подобных заведений успела надоесть ей до крайности и, еще раз критически осмотрев комнату, она повторила: «Какое убогое жилье». Осторожно ступая на больную ногу, она подошла к окну и отдернула занавески. Её номер выходил на задний двор, где сразу за небольшой площадкой начинался классический английский парк. Сквозь густые кроны кленов и дубов просматривались аккуратно подстриженные лужайки, песчаные дорожки и блестящее на солнце озеро. Это была идиллия, от вида которой Наташу передернуло. Она прикрыла окно и отошла к кровати.

В этот момент открылась дверь и в комнату, волоча за собой большой кожаный чемодан, вошла Рина.

– Неплохо, да? – с порога бросила она немного запыхавшимся голосом.

Наташа не ответила. Она рылась в брошенной на кровати сумке, нервно вынимая из неё таблетки, телефон, пудреницу. Искомого не было, и она с раздражением поглядела на свою спутницу.

– Посмотри как уютно, какие потолки! – бодро продолжала та. – Это ж дышать не надышаться!

Рина говорила нарочито весело, как будто не замечала царившего в комнате настроения. Резкими, энергичными движениями она вынимала одежду из чемодана и, по-хозяйски встряхнув ее, вешала в шкаф. Делала она это с улыбкой, утвердительно кивая головой каждый раз, когда вешалка, легонько цокая, опускалась на перекладину.

– Ты увидишь, здесь все будет по-другому. Я говорила с главврачом – он просто душка! Обожает тебя и сам займется твоим лечением.

Наташа промолчала. Она уже нашла то, что искала, и теперь рылась в сумке по второму кругу. Неподвижной левой рукой она придавливала сумку к кровати, с нетерпением открывая здоровой рукой все отделения и замки.

– Может, не будем? – без особой надежды спросила Рина. Она наблюдала за поисками со все нарастающим беспокойством и, увидев, что еще немного и Наташа разорвет сумку на части, в сердцах вырвала её из Наташиных рук. От напускной веселости не осталось и следа. Она плюхнулась на кровать и устало повторила:

– Не надо, а?

– Дай, – прохрипела в ответ Наташа.

В её пальцах была зажата с таким трудом добытая сигарета, и Рина, покачав головой, достала из кармана шорт копеечную зажигалку. Подожгла сигарету актрисы, потом закурила сама.

Несколько минут женщины молча выпускали дым. Серебристые колечки растворялись в воздухе тонкой дымкой, наполняя комнату призрачной паутиной покоя. Было тихо. В открытое окно залетал легкий летний ветер. С кровати виднелись верхушки деревьев. Они щекотали животы появившихся к вечеру низких ватных облаков, и те, покатываясь со смеху, вынужденно цеплялись друг за друга толстыми боками.

Наташа откинула голову и выпустила к потолку прозрачную струйку. На ее лице было разлито умиротворение, как будто заветная сигарета отпустила всю боль. Глянув на подругу, она чмокнула ее в щеку.

– Не волнуйся, все будет хорошо.

Та отмахнулась. Было видно, что она очень устала и знакомые обещания ее уже не вдохновляли. Она поднялась к окну, высунулась наполовину и покрутила головой по сторонам. Свидетелей не было, и, сделав последнюю затяжку, Рина метким щелчком стрельнула окурок в одну из стоящих внизу мраморных ваз.

– Ну видом ты хотя бы довольна? – безо всяких надежд спросила она.

– Видом – да! – не задумываясь рассмеялась Наташа.

Смех прозвучал деланно, и Рина лишь скривилась в ответ. Подойдя к Наташе, она опустилась перед ней на колени и зарылась лицом в её широкие брюки.

– Будь молодцом, – прошептала она, крепко сжимая ноги подруги, – Лечись. Не кури. Тебе это вредно.

Ее горячее дыхание проникло свозь тонкую ткань брюк мокрым паром, и Наташа брезгливо поморщилась. Зажав сигарету между тонкими пальцами, она провела рукой по обесцвеченному затылку Рины:

– Иди, уже поздно, я сама со всем разберусь.

В ответ на обнаженной шее дрогнули выпуклые позвонки, и, с трудом сдерживая раздражение, Наташе пришлось повторить свою просьбу:

– Иди. Мне надо отдохнуть.

Оставшись одна, Наташа ещё долго была неподвижна. Неспеша докурила сигарету, зажгла следующую. Бесконечно долгий день, начавшийся в душной городской квартире и проведенный в последних сборах и поездке, подходил к концу, и Наташа наконец могла позволить себе расслабиться.