Лена Ди - В сумерках

Она медленно поднялась с кровати и включила центральный свет. Позолоченная лампа в пять плафонов вспыхнула белым светом, и в комнате сразу стало ярко, как на сцене. В таком виде она нравилась Наташе гораздо больше и, обведя оценивающим взглядом полосатые стены, актриса обратилась в никуда:

– Ну что, Эндрю, как тебе наши новые декорации?

В ее поставленном с хрипотцой голосе дрожало иррациональное ожидание, но ответа не последовало, и Наташа с сожалением покачала головой.

За три года, прошедшие с того мгновения, когда злополучный сосуд лопнул в ее голове, Наташа побывала во многих санаториях и успела пережить всю гамму чувств от уверенности в скором выздоровлении до горького принятия своей инвалидности.

В первом санатории она лечилась не жалея сил. Воспоминание о тех болезненных массажах и уколах, расползающихся по всему телу лиловыми пятнами, до сих пор вызывало у нее холодный озноб. Она терпела их, сцепив зубы, не сдаваясь и не жалуясь, потому что верила, что еще немного, и она снова вернется в театр. Инсульт, случившийся солнечным субботним утром в межсезонье, был досадным недоразумением, и надо было только хорошо полечиться, чтобы вернуться в строй. Её память по-прежнему была остра. Ее голос, покорявший критиков и поклонников, слушался свою хозяйку неукоснительно. Совершенный инструмент в руках виртуоза, он, как и раньше, мог одной интонацией вызвать и смех, и слезы, и дрожь, и неземное блаженство.

Оставалось восстановить лишь тело – это непреодолимое препятствие. Сильная женщина, она была беспомощна как ребенок. Каждый шаг требовал усилий, каждое движение приносило боль. Между первым шевелением пальцем и первым шагом лежал месяц ежедневных процедур, между первым шагом и возможностью самостоятельно пройтись по палате – полгода. Впервые за последние тридцать лет театральный сезон начался без нее, и все её спектакли были сняты с репертуара на неопределенное время.

Актриса отчаянно работала на возвращение, пока однажды, в конце первого года, не поняла: обратного пути нет. Левая рука, пострадавшая от удара больше всего, восстанавливаться отказывалась. Ее длинные пальцы были навечно сжаты в отвратительный скрюченный кулак, спрятать который было невозможно.

– Восстановление прежних функций после первого года маловероятно, – ровным голосом констатировал ее лечащий врач.

У него была гладкая, румяная кожа и тонкие светлые волосы. Он производил впечатление юного, уверенного в своем превосходстве над смертью воина, чьей естественной стихией была молодость. Разговоры с больными, в большинстве своем пожилыми людьми, его раздражали, и он всегда старался побыстрее поставить в них точку. Мисс Майлз исключением не была и, скучая, он в который раз пытался объяснить непонятливой пациентке, как ей повезло:

– Будьте довольны, что восстановились речь, мозговые функции, нижние конечности. Начните новую жизнь!

Какую именно новую жизнь она должна была начать, он не уточнял, а Наташа не спрашивала. Доктор, непробиваемый в броне своей цветущей молодости, был безразличен к ее надеждам и разочарованиям.

Единственным шансом на возвращение оставался Эндрю Крокер. Он был её режиссёром и другом, он вел ее за собой тридцать лет, и теперь она нуждалась в нем как никогда.

В год, когда Наташа начала работать в театре, ей было двадцать, а Эндрю Крокеру пятьдесят пять.

Он был настоящим неистовым Роландом, как внешне, так и по характеру. Высокий статный красавец, широкий в плечах, элегантный и мужественный, Эндрю привлекал к себе еще и барской осанкой, громогласным голосом и бурлящим темпераментом.

Актеров он за людей не считал, и на репетициях орал на них с исступлением, способным обрушить центральную люстру и расколоть стены. «Когда же вы влезете в шкуру персонажа и перестанете его «изображать»?» – бушевал он.

Актеры нервничали: женщины плакали, мужчины регулярно отходили в кулисы сделать несколько нервных затяжек. Они ненавидели и боялись его, но уходить в другие театры не спешили. Эндрю Крокер был гениальным режиссером, и если в актере была хоть кроха таланта, он вытаскивал ее на свет Божий.

Наташино появление в труппе прошло незамеченным: ей дали два маленьких ввода в уже существующие спектакли и много массовок. Она была разочарована, но подчинилась установленному правилу: первые несколько лет молодой актер проводил на заднем плане.

Ее время пришло нежданно, когда начались репетиции «Укрощения строптивой» и Крокер поставил ее во второй состав на роль Катарины. Наташа обрадовалась, но не особо: в первом составе играла тогдашняя прима. Шансов, что она не справится с ролью, не было, и Наташе оставалось только следить за репетициями из темноты зала. Но, как часто это и бывает, вмешался случай: когда до премьеры оставалось меньше недели, прима слегла с ветрянкой. Откладывать готовый спектакль было финансово убийственно, и Крокеру ничего не оставалось, кроме как в отчаянии крикнуть: «Майлз, на сцену!»

Наташа ворвалась в спектакль вихрем, с выученным текстом и знанием всех мизансцен. Ее Катарина была неукротима, как степная лошадь, горда и неотразима. Напор, энергия молодости и страсть били из неё клокочущим фонтаном. На спектаклях зрители выли от восторга, театральные критики безоговорочно признали ее одной из талантливейших молодых актрис. Звезда Наташи Майлз взошла. Она стала визитной карточкой театра.

Потрясенный мощью ее таланта, Эндрю Крокер занял Наташу во всех своих постановках. Наташа ответила удесятеренной работой. Ее трудоспособность была колоссальна. Она доказывала свой талант каждый день, и Крокер, больше всего ценивший в артистах преданность делу, сделал ее ведущей актрисой. Они полюбили друг друга, как отец и дочь, учитель и любимая ученица, режиссер и его идеальный артист. Зрелый мужчина, лев-самец в своем театре, он таял от одного ее появления, взгляда, присутствия на сцене. Она же – актриса уникального таланта – была в руках своего режиссера только инструментом, материалом, из которого можно было лепить все, что угодно.

Не знать о своей власти над мастером Наташа не могла, и будь разница в возрасте немного покороче, наверное, влюбилась бы в него. Но он был счастливо и долго женат, у нее бурлила своя любовная жизнь. Они слились только в творческом союзе и оставались верны друг другу на протяжении тридцати лет. Все приглашения в другие театры отклонялись категорически. Единожды признав над собой власть Эндрю Крокера, актриса шла за своим мессией всю жизнь. И сейчас он должен был её спасти. Она набрала знакомый номер и попросила о роли. На том конце повисло молчание.

– Можем попробовать усадить тебя винвалидное кресло и поставить «Письма Асперна», – наконец отозвался Крокер. В его голосе скрипели хриплые старческие нотки, как будто его жизненный механизм давно сносился и требовал смазки.