Виктор Бурцев - Зеркало Иблиса

Солдаты собрались вокруг тупорылой машины, один по пояс забрался в нутро двигателя, еще один тащил какую-то канистру, увязая в песке. Фрисснер решил не мешать им и закурил.

Макс Богер использовал остановку, чтобы подкачать колесо. Ему помогал Замке, вернее, не помогал, а стоял рядом с видом человека, который рад бы оказать содействие, да не умеет. Ученый все больше нравился капитану — добрый, умный, в меру осторожный… В «четверку» он записывать его пока не решался, но работать с ним было приятно.

Кстати, Замке был гладко выбрит. Кроме него брился только Ягер. Каждое утро он садился на подножку автомобиля и, глядя в зеркало заднего вида, сосредоточенно водил лезвием по смуглой коже. Он ухитрялся обходиться минимальным количеством воды. Замке, наоборот, плескался и фыркал, но Артур решил сделать ему снисхождение — все же ученый, а не солдат…

Почти у всех отросли за это время усы и бороды. У Фрисснера — жесткая короткая щетина, у Макса Богера — неопрятные песочного цвета кустики, у Каунитца — шкиперская бородка, которая перла, словно газонная зелень весной, и он даже подравнивал ее ножницами.

Муамар не брился. Более того, он не ел. Фрисснер ни разу не видел, как проводник ест. Не видели и солдаты, вместе с которыми он ехал в грузовике. Он пользовался водой и брал сахар, несколько раз пил кофе, но никогда ничего не ел. Или же ел, но скрытно, втайне от других. На привалах Муамар уходил в пустыню — наверное, молиться. Иногда проводник играл сам с собой в шахматы. После проигранной Гернигу партии он больше никому не предлагал сразиться, но Герниг приобрел среди солдат, относившихся к Муамару с подозрением и боязнью, высокий авторитет.

— Где вы так научились играть в шахматы? — спросил тогда Фрисснер.

Конопатый солдат смущенно пробормотал:

— Дома, господин капитан. Мой дед был тяжело ранен во Фландрии в Первую мировую, с тех пор он может действовать только одной рукой и все время лежит… Его главным развлечением остались шахматы, и мне часто приходилось с ним играть. Знаете, этот араб — очень хороший шахматист, я мог и проиграть.

— Но вы выиграли, — заметил Фрисснер. Сейчас Герниг возился возле сломанного грузовика, утирая рукавом перемазанное в масле лицо.

— Что там у них? Долго провозимся? — осведомился Ягер. Штурмбаннфюрер, громко хрустя, грыз галету и, кажется, чувствовал себя замечательно. По крайней мере, от недавней депрессии не осталось и следа.

— По-моему, что-то серьезное, — сказал капитан.

— Если мы потеряем грузовик… — начал Ягер, но Артур перебил:

— Если мы потеряем грузовик, то бросим его. Люди разместятся в остальных машинах без особого труда, а возиться с неисправной техникой или тащить грузовик на прицепе по меньшей мере глупо.

— Позвольте, — сказал Богер, протиснувшись между ними и направляясь к грузовику. Он решительно оттер солдат, дававших советы тому, чей зад торчал из мотора, и сунулся внутрь.

— Может быть, они его все же починят, — неуверенно произнес Фрисснер. — Хотя черта с два они его починят. Если что-то ломается в неподходящий момент, то ломается напрочь. Минус один грузовик. Не так уж и плохо, остается еще два.

Прошло двадцать минут.

Двадцать пять.

Ягер демонстративно убрался в душный салон легкового «фиата» и то ли уснул, то ли притворился спящим. Замке бродил вокруг — кажется, он пытался заговорить с Муамаром, но тот игнорировал ученого.

Полчаса.

Сорок минут.

— Господин капитан…

Задумавшегося Фрисснера вернул к реальности Обст.

— Господин капитан, грузовик починить невозможно.

— Что там такое? — спросил Фрисснер.

— Треснул корпус двигателя… В полевых условиях мы ничего не сможем сделать.

— Треснул корпус?

— Да, трещина тоненькая, но проходит чрез блок цилиндров, — сказал Богер, подойдя. Он вытирал испачканные руки тряпкой, от которой одуряюще пахло бензином. — Грузовик накрылся.

— Снимите все, что может пригодиться на запчасти, — распорядился Фрисснер. — Пулемет. Груз распределите между двумя оставшимися машинами Горючее, воду — ничего не оставлять. Потом подорвите его к чертовой матери. Если тут кто-нибудь когда-нибудь появится, пусть поломает голову над обгорелым остовом.

После того как с машины сняли все нужное, Каунитц подорвал ее связкой из двух гранат. Легкий «фиат» подбросило и швырнуло набок, доски кузова запылали.

— Дым виден далеко, — заметил Ягер, высунувшись из салона. — Ну и ничего страшного, — отрезал Фрисснер. — По машинам!

За ужином, когда они, укутавшись в шерстяные одеяла, сидели у костерка из собранных солдатами тонких стволов акации, археолог сказал:

— Нам нужно поменять график, господин капитан.

— То есть?

— Видите, как холодно стало ночами? Чем дальше мы будем углубляться в пустыню, тем холоднее будет. Перепад дневной и ночной температуры иногда достигает тридцати градусов.

— То есть если днем было тридцать девять по Цельсию…

— …то ночью будет плюс девять, — закончил Замке. — Я видел здесь заморозки, а в Тибести температура опускается ниже десяти градусов. И днем, когда жарко, мы будем отдыхать, а когда термометр опустится до приемлемой цифры, двинемся в путь.

— Я поддерживаю ученого, — угрюмо сказал штурмбаннфюрер, прихлебывавший из фляжки. Судя по запаху, там был коньяк, но Ягер ни разу не предложил спутникам хотя бы глоток. — Днем ехать в этой душегубке невозможно.

— Хорошо, — кивнул Фрисснер. — Поскольку сразу мы перейти на такой режим не сможем, сделаем это постепенно.

— А может, вернемся к идее сменных водителей и будем ехать круглые сутки? — предложил Макс Богер, но капитан покачал головой:

— Это лишнее. Мы не на гонках, Макс.

Из темноты в круг света у костра шагнул Муамар. Он как ни в чем не бывало уселся между Фрисснером и Каунитцем и уставился в огонь.

«Проклятый призрак».

Фрисснер уже несколько раз слышал, что солдаты называют так проводника. Действительно, сейчас в Муамаре было что-то от призрака. Зыбкие блики падали на его фигуру, исходящий от костра жар заставлял ее струиться и дрожать, и капитан подумал: «А что, если это не Муамар? Не Муамар, а невесть в какие времена погибший в пустыне кочевник или караванщик, вот так запросто присаживающийся к кострам случайных путников?» От этих мыслей Фрисснеру стало жутко, и он, чтобы развеять глупые фантазии, дернул араба за рукав. Тот резко повернулся.

Артур улыбнулся и спросил, стараясь говорить медленнее:

— Вы не хотите поужинать?

Араб наклонил голову набок, явно не понимая. Фрисснеру в первое мгновение пришла в голову мысль объяснить проводнику свое предложение жестами, но он вовремя остановился — даже живя с дикарями, негоже становиться дикарем.