Санин Евгений - Мы - до нас

- Разбогатеем, сразу золотые купим! – пообещал он Лене, но та решительно возразила:

- Да разве же это главное?!

Она склонилась над планшетом, но тот вдруг неожиданно перед самым ее носом взмыл вверх и перекочевал в руки Ника и Риты.

- Минутку! – попросили те, отошли в сторону, немного посовещались и, вернувшись, сделали заказ Наталье Васильевне:

- Пожалуйста, вот эти два очаровательных золотых колечка для молодых!

- Пока что для юных! – поправила его Рита. – Ведь это же еще не венчание, а обручение!

- Ну да! – согласился Ник.

- Да ты что, нарочно что ли выбрал самые дорогие?.. - попытался отвести его в сторону Стас, чтобы объяснить, что у него нет денег на такие кольца, и в ответ услышал:

- А тебя это и не касается! Это наш вам с Риткой подарок. Только не забудьте нас свидетелями на венчание!

- На обручение! – с упреком поправила его Рита.

- Вот я и говорю – на это самое обручение пригласить!

Удивляясь, что будто специально в храме закупили такие редкие по красоте кольца, все они вышли на улицу.

- Ну, а теперь - кого куда подбросить? – деловито спросил Ник.

- Ой, мне же ужин студентам давно готовить надо! – ужаснулась Лена. – Они ведь такими голодными с речки заявятся!

- А меня наверняка уже Владимир Всеволодович ждет не дождется! – вздохнул Ваня. - С миноискателем, считай, я один умею работать.

- Значит, на место старого пруда! – подытожил Ник и взглянул на Стаса: - А тебе куда?

- А мне домой! – вздохнул тот. – Надо готовить текст для раздачи тем, кого утвердили на роли, самому не хуже Молчацкого разобраться в будущей пьесе-повести, одним словом – возвращаться к «Божьему суду»!

6

Одно было у него оправдание…

Утром второго охранника сменил первый. Вместе с ним пришел раб-холоп, который стал протапливать печь.

Воин приблизился к пленнику и шепнул:

- Тут подходил ко мне один… назвался твоим другом! Деньги немалые сулил, чтобы я устроил тебе побег. Да только как устроишь его? За дверью – еще два кольца охраны!

Охранник помолчал и со вздохом добавил:

- Предлагал с вами потом уйти. Да ведь я не то, что мой сменщик, эта голь перекатная. У меня жена, дети… - сказал он и подмигнул: - А крепко ты моего сменщика отделал!

- Что, уже и пожаловаться успел? – усмехнулся князь Илья.

- Да нет, и так видно! Но со мной ты можешь и отдохнуть. Кто-кто, а уж я в обиду тебя не дам! Только и ты потом, если даст Бог, все обойдется, не забудь обойти меня своими щедротами. Ну, а если не обойдется, хоть кольчугу да шлем тогда на память о себе подари!

Князь Илья согласно кивнул и растянулся на полу во весь рост.

Теперь можно было и поспать, чтобы потом, собравшись с силами придумать что-то. А может и даже сделать! Но сон, как назло не шел к нему. И всякие мысли одолевали…

«У каждого своя правда… – думал он. - У игумена - своя. У Мстислава своя. У князя Бориса своя, хотя его правда больше похожа на кривду! И у охранника, чуть было не убившего, - своя! И у меня тоже своя! Да даже вот у этого холопа, видно, и то она есть…»

Он покосился на все так же злорадно посматривавшего на него раба и не выдержал:

- Ну, а ты что на меня все так смотришь? Или я тоже тебе чем досадил, холоп?

- Досадил?!

Раб обжег пленника взглядом, в котором одновременно смешались ненависть, злоба и боль и свистящим голосом проговорил:

- Да до тебя никто не смел называть меня холопом! Я не о нынешнем дне, а о том, что было два года назад. Я был тогда гончаром и делал такие кувшины, что их ценили в самом Киеве! А некоторые купцы уверяли, что клеймо мое видели даже в Царьграде! Но ты однажды волком налетел на мою мастерскую, вихрем смешал всю мою жизнь, и, даже ни разу не поглядев на меня, приказал уводить в полон. Да что там меня – всю мою семью, всех соседей, весь град… И вот с тех пор я – холоп, раб. Как же мне после всего этого глядеть на тебя?

Князь Илья не нашел, что ответить на все это, и отвернувшись к стене, просто сделал вид, что спит.

Дверь хлопнула раз… другой…

Ушедшего холопа сменила принесшая еду женщина. Она принялась убираться в порубе, снимать паутину с углов, смахивать с икон пыль легким перышком пыль… И при этом тихо-тихо напевая:

Ах, весна, весна девичья,

Песней утренней зари

Ты придешь, и по обычаю,

Выйдут в поле косари.

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Князь Илья положил кулак под щеку, чтобы лучше было слышать, но то, что было в песне дальше, чуть не заставило закрыть ладонью и второй ухо!

Ах, ты лето, лето бабье, - продолжала женщина, -

Ты пришло, да вот беда -

Половчанин срезал саблей

Мое счастье навсегда.

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Женщина немного помолчала, словно глотая вместе со слезами свое горе, и опять запела:

Ах, ты осень, темны ночки,

Слезы звездные не трать:

Вырастут за зиму дочки,

И начнется все опять!

Коси коса, пока роса,

Пока трава зеленая.

Терпи, краса, пока коса

Твоя не расплетенная!

Князь Илья, не выдержав, резко повернулся и хрипло спросил:

- Что… и тут тоже я виноват?…

- Нет! – медленно покачала головой женщина. – Ты же ведь сам слышал – половцы…

- Но ведь и я приводил их на Русь! – пленник, забывшись, стукнул себя обожженной рукой в грудь и, застонав от боли, услышал:

- Не кори себя понапрасну. Тех привел с собой совсем другой князь. Добрый, хороший. Он пытался остановить поганых, не дать им совершить насилие в нашей веси. Но они кричали: «Мы умираем за Русь, но полон – наша добыча!» Муж мой вступился за меня, и они его – саблями, саблями…

Обхватив лицо ладонями, женщина выскочила из поруба.

- Баба! – с пренебрежением махнул ей рукой вслед охранник. – Чего с них взять? Ты бы все-таки хоть немного поспал, князь. Силы-то тебе еще могут понадобиться!

Князь Илья понимающе кивнул, но чем крепче он закрывал глаза, тем все дальше и дальше убегал от него сон. А вместо него наоборот слышались боевые крики… ржание коней… звон оружия… свист стрел… клятвенные братские обещания и проклятья обманутых им людей… Виделся дым, огонь… И вереницы, вереницы уводимых в полон людей: женщин, детей, мужчин… Ему даже вдруг на миг показалось, что он вспомнил лицо нынешнего холопа, тогда еще полнолицего, румяного ремесленника из богатой веси. Или то только пригрезилось?

Чем дольше вспоминал он все это, тем горше становилось ему. И уже не столько рука, столько душа разрывалась от боли. За себя и за то, что он сделал другим.

Одно было у него оправдание. Единственное, но неоспоримое. Все, что он делал – творили почти все другие князья. И Ярослав Мудрый, и Всеслав Брячиславович, и Святополк Изяславович, и Юрий Долгорукий, не говоря уже о Борисе Давидовиче и ему подобных…… Даже Мстислав Храбрый, как ни был любим народом, а тоже имел темное пятно на своем, казалось бы, безупречном щите: хаживал в сводном войске Андрея Суздальского на Новгород, где стрелой был пронзен выставленный защитниками крепости лик Пресвятой Богородицы, чей гнев навел на огромную рать неведомый страх и заставил ее в беспорядке бежать…