Санин Евгений - Чудо - из чудес

— Матушка, помоги!

Ей бы, по уму, объяснить все — что да как…

Но нужно было уступать очередь Стасику.

Тому — Сергею Сергеевичу.

А уж ему — всем тем, кто пропустил их и стоял на улице.

Растянувшись плотной очередью в сотни и сотни метров…

Тысячам…

Десяткам тысяч людей.

У каждого из которых также были очень и очень серьезные просьбы и даже мольбы о помощи!

Ожидать которую больше было уже не от кого…

В распахнутых воротах Покровского монастыря — Стас чуть отстал, идя под руку с бабушкой, а Сергей Сергеевич, наоборот, прошел вперед туда, где поставил машину, к Лене неожиданно подошла юродивая.

Одетая не то чтобы в лохмотья, как это видела Лена на картинках в старинных книгах…

Но уж очень необычно — в длинном, до пят, байковом платье из разноцветных лоскутков!

— Ну что, мамаша — еще год потерпеть, а? — с абсолютно серьезными и даже грустными глазами и смеющимся ртом полюбопытствовала она.

— Почему это год? — не поняла Лена и машинально сказала: — У меня уже целых три месяца.. Значит, осталось — немного больше, чем полгода!

— А вот и нет — ровно год! Так велела передать тебе матушка! Запомни ее слова!

— Какая матушка? Почему год? И откуда она вообще узнала, что я непраздная? — принялась допытываться, рассказав все Стасу, Лена. — Неужели это уже так заметно?

— Нет, конечно! — оглядев ее, улыбнулся Стас. — Но ведь она же — юродивая, а им, если они, разумеется, не прикидываются, много открыто Богом! Тем более что все это мы легко можем проверить!

— А как?

— Очень просто!

Стас достал свой мобильный телефон и принялся нажимать на нужные кнопки.

— Сейчас я заведу специальный будильник, и ровно через год, минута в минуту, он… — Стас подумал, какую мелодию выбрать для такого случая и нашел: — … Ударит во все колокола!

2

Ахилл невольно покосился на свои руки, на золото...

Золотые ауреусы щедрым потоком лились на стол перед лицом изумленного Ахилла.

— Вот он — твой первый заработок! — довольным тоном приговаривал сенатор Мурена. — Весь в золоте! А? Ну-ну, не вороти нос! Как гласит римская пословица, сначала ищи деньги, а уж потом — добродетель! Здесь тебе хватит и на всаднический ценз, и чтобы жить на широкую ногу до следующего доноса!

— Жить? После всего этого?! И... как ты сказал — до следующего?! — поднял умоляющие глаза на сенатора Ахилл.

— А ты что — забыл?

Ахилл прикрыл глаза и покачал головой:

— Как бы я хотел уснуть и забыть о том, что было...

— А, проснувшись, опять увидеть эти золотые? — с усмешкой поинтересовался Мурена и придвинулся почти вплотную к лицу Ахилла. — Нет, мой мальчик, так не бывает! Чтобы вкусный овощ вырастить, надо и в грязи покопаться! Да! А то и в навозе! Руками!

Ахилл невольно покосился на свои руки, на золото...

— Так-то, мой мальчик! — успокаивающе похлопал его по плечу сенатор. — Для первого раза ты неплохо сыграл свою роль. Но — только для первого! И потому, что я был рядом. А дальше, особенно когда будешь работать сам, будь осторожнее. Я забыл предупредить тебя, что если кому-нибудь из обвиняемых удастся опровергнуть донос, то тогда уже не ему, а тебе не сносить головы! Хотя Нерон и разрешил верить всякому доносу, все-таки надо соблюдать какие-то меры предосторожности... А то, гляжу, развел слезные разговоры с Титом Элием! Тут надо быть жестким, без тени сентиментальности! А ты — разнюнился! Дочь, видите ли, ему нашел! Да ему теперь до следующего цезаря будет не до дочери!

— Почему?

— Потому что, не дожидаясь суда, он, согласно римскому закону, добровольно удалился в изгнание. И поверь мне, зная, что я слышал про Синопу, будет устраивать пока свои дела где-нибудь в Малой Азии или на Боспоре! Скорее всего — в Херсонесе! Со времен своей последней ссылки он был так осторожен, что все деньги вложил туда, а в Риме оставил столько, что мне его четверти и на неделю не хватит!

— Так это его... ты? — с болью в глазах посмотрел на сенатора Ахилл. — Значит, и ты тоже — доносчик?!

— Не путай меня с собой! — нетерпимым жестом отстранил себя от Ахилла Мурена. — Я делаю это в интересах Римского государства! Для укрепления уже готовой пошатнуться власти! Ибо, если она рухнет, то погребет под собой и меня! Поэтому, если ты косвенно — чтобы одни, видя муки других, прикусили языки и перестали плести заговоры — помогаешь отечеству, то я делаю это прямо!

— Ты хочешь сказать, что Тит Элий — заговорщик? — недоверчиво спросил Ахилл.

— Нет! — поморщился Мурена и нехотя признался: — Я выдал его потому, что он слышал твой разговор с сенатором и сам мог донести на нас! Жаль его, конечно... Я как раз мимо шел, так крики прощающейся с ним жены до сих пор стоят в ушах. Хорошо хоть детей у него от этого брака нет...

— А у сенатора, на которого донес я, — есть?

— Да, пятеро! Теперь им осталось только вспоминать, каким был их отец!

— Был?.. — с ужасом уточнил Ахилл. — Ты хочешь сказать, что он... его...

— Да. Казнили! — невозмутимо подтвердил его страшную догадку Мурена.

— Нет... я больше так не могу! Я не буду!!

— Будешь! Будешь, мой мальчик! И вот тебе имя следующей твоей жертвы! — Мурена прошептал на ухо Ахиллу несколько слов, подбадривающе улыбнулся, сказал, что если все пойдет по его плану, то он даже усыновит Ахилла, чтобы было удобнее продвигать его выше и выше, и удалился.

Ахилл, оставшись один, бессильно опустился на ложе и долго сидел, вспоминая выданного им сенатора, Тита Элия...

Незаметно стемнело.

Словно очнувшись, он принес ящичек и принялся ссыпать в него золото.

И странное дело — на золотых кружках он видел не портрет императора, а лица детей сенатора... его жены... самого сенатора с окровавленной шеей... Они кричали, умоляли о пощаде, пока не исчез в ящичке последний ауреус...

3

В комнате воцарилось молчание…

Через полтора месяца, буквально на следующий день, как у Лены под сердцем впервые зашевелился ребенок, Елена Стефановна уехала.

Словно дождалась своего, известного лишь одной ей срока.

После которого никакой речи об аборте уже не могло быть.

Она прощалась так долго и грустно, что все почему-то сразу поняли, хотя и не хотели в это верить — навсегда.

И в тот же вечер в святом углу замироточила Феодоровская икона Пресвятой Богородицы…

Первым это заметила свекровь.

— Лена, я сколько раз тебе говорила, чтобы ты не протирала пыль на этой полке и не трогала лампадку! — убираясь в комнате детей, проворчала она.

— Да я даже и не подходила к ней… — слегка обиженно отозвалась вставлявшая новые батарейки в диктофон Лена.

— Стасик с детства не привык работать по дому. Ты, говоришь, тоже не брала ничего! А чего же тогда у вас вся икона в масле?