Nataly - Михаил Абрамович Мильштейн

Конечно же, я не сказал, что никто меня ни о чем не инстру­ктировал.

Мне бросились в глаза его озабоченность и грусть во взгляде. Создавалось впечатление, что, разговаривая со мной, Берзин ду­мал о чем-то своем. Интересно, знал ли этот умный человек, что Сталин уже занес зловещий меч над головами многих его соратников. А если знал или догадывался, надеялся ли избежать трагической участи?

В скором времени Берзин был арестован и расстрелян. Ста­лин тогда только разворачивал свой кровавый поход и начал его с уничтожения неугодных ему крупных военачальников.

Как известно, перед войной Сталиным было ликвидировано до восьмидесяти процентов высшего офицерского состава: 3 из 5 маршалов, 13 из 15 командармов, 57 из 85 командиров корпу­сов, 110 из 195 командиров дивизий, 220 из 406 командиров бригад; Всего за этот период было репрессировано 40 тысяч офицеров и генералов (37 тысяч в сухопутных войсках и 3 тыся­чи на флоте).

...Но вернемся к нашей поездке. На дорогу от Москвы до Нью-Йорка мне выделили пятьдесят долларов. Много это или мало, я не имел ни малейшего представления, но на всякий слу­чай деньги спрятал подальше, чтобы не доставать их до Америки.

Мы покидали Советский Союз через пограничный пункт Не­горелое, за которым начиналась, как тогда говорили, «белогвар­дейская» Польша. На границе с нашей стороны висел большой плакат с лозунгом: «Революция - вихрь, сметающий все границы». Подразумевалось, что в скором времени во всех странах ми­ра, в том числе и в Польше, установится советская власть.

Пограничные формальности прошли гладко и почти незамет­но. Со стороны мы выглядели, наверное, жалко. Безобидная, очень скромная молодая пара с ребенком, вызывающая только симпатии и сочувствие. Одним словом, мы добрались до Гамбур­га без особых происшествий.

Сделав первые шаги по немецкой земле, наша семья столкну­лась с неожиданными препонами: не зная языка, мы с огромным трудом добрались до пароходной компании.

Правда, там нас приняли неплохо, проверили билеты, указали номер каюты, накормили и обещали на автобусе доставить к при­стани, где уже стоял «Миллуоки», которому вряд ли суждено будет войти в историю человечества только потому, что на нем плыли в Америку такие «знаменитости», как я и моя семья. Мир, разумеет­ся, об этих «знаменитостях» еще не знал и, вероятно, никогда не уз­нает. Это я так с юмором думал о своей поездке. На самом же деле на душе все время было неспокойно. Новая и незнакомая обста­новка не способствовала хорошему настроению. Мы чувствовали себя маленькими и затерянными людьми в бурном океане событий.

Отплыли мы из Гамбурга в Нью-Йорк в тихий августовский день и, стоя на палубе, наслаждались прекрасным видом удаля­ющегося от нас берега. Я удовлетворил свое любопытство в отно­шении тоннажа нашего судна: его водоизмещение было что-то около 21 тысячи тонн. Действительно, эта цифра мне ни о чем не говорила.

Пароход оказался очень уютным, а наша каюта - прямо-та­ки «царской». Мы еще никогда не видели такой роскоши и бо­гатства. Во всяком случае, каюта была куда респектабельной, чем наша комната в коммунальной квартире в Москве. Единст­венное, что продолжало смущать, это убожество наших туале­тов. И к завтраку, и к обеду, и к ужину мы выходили в одном и том же обличье.

Первые два дня плавания прошли для нас незаметно. Мы гу­ляли по палубе, загорали, купались в бассейне, играли в пинг-понг. Я оказался одним из лучших игроков и тем самым завоевал популярность среди пассажиров. Окружающие нас люди всяче­ски стремились выказать свое расположение. Языковой барьер мы преодолевали с помощью жестов и какой-то смеси русского с тарабарщиной. Все было хорошо. Мы наслаждались путешест­вием, забыв обо всем, что могло нас беспокоить. Однако до кон­ца испытать удовольствие от трансатлантического маршрута нам было не суждено.

Неожиданно поднялся сильный ветер, и вскоре разразился страшный шторм. Пароход раскачивало все сильнее, началась настоящая морская качка. Шторм достиг одиннадцати баллов. Наш пароход то оказывался на гребне волн, то падал вниз. Пас­сажиры попрятались по каютам. Мы с женой почувствовали се­бя плохо, и лишь наш сынишка наслаждался бурей и пребывал в прекрасном настроении.

Двое суток длился шторм, и нас немилосердно терзала мор­ская болезнь. Все, что мне хотелось тогда, — любым путем изба­виться от этого кошмарного состояния. Уж лучше утонуть, чем так мучиться! Двое суток мне было так плохо, что я не мог ни на чем сосредоточиться. Когда, наконец, океан успокоился, до аме­риканского берега было уже рукой подать. Между тем, мы с же­ной выглядели, как после серьезного заболевания печени: жел­тые, изможденные, похудевшие.

В Нью-Йорке нас встретили сотрудники советского генераль­ного консульства и проводили в здание этой миссии, находив­шееся тогда в самом центре города «желтого дьявола». Нам выде­лили для жилья большую комнату на первом этаже. Там же была ванная. В консульстве проживали также генеральный консул Толоконский и вице-консул Гусев. Кухня, одна на всех, распола­галась на третьем этаже. Единственной американкой в консуль­стве была мисс Арнольд, работавшая в должности секретаря. Другие советские работники миссии проживали на частных квартирах.

Толоконский оказался очень привлекательным и располагаю­щим к себе человеком. Высокого роста, всегда прекрасно одетый, с седеющей шевелюрой, в темных очках, он походил на преуспе­вающего бизнесмена. Держался Толоконский солидно, говорил ясно и кратко. Некоторая самоуверенность в манерах не вызыва­ла в людях, с которыми он общался, раздражения.

К моему удивлению, Толоконский и был тем самым резиден­том Главного разведывательного управления. Он же стал моим первым учителем в США. В Нью-Йорке, в кругах, где ему прихо­дилось вращаться, он пользовался неизменным авторитетом и популярностью. Непосредственно разведывательной деятельно­стью Толоконский сам не занимался. Вербовка агентов, встречи с нелегалами не входили в круг его обязанностей. Для этих целей у резидента в подчинении находились другие люди. Нрава он был доброго и ко мне и к моей жене с самого начала отнесся очень тепло, почти по-родственному.

В 1933, году с приходом к власти 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта, в дальнейшем четыре раза переизбиравшегося на этот высокий пост, в советско-американ­ских отношениях произошел поворот к лучшему. Послом Совет­ского Союза в США был назначен А. Трояновский. Впервые в Союз пошла информация непосредственно от наших представи­телей, и Толоконский, конечно, стремился отличиться в Центре. Но, к сожалению, он переоценивал значение своих донесений.

Вице-консул Гусев (его настоящая фамилия — Гутцайт) был резидентом политической разведки НКВД (КГБ). Он производил впечатление культурного, мягкого и очень общительного челове­ка. Гусев совершенно не был похож на людей из его ведомства, с которыми мне приходилось встречаться в Москве. Жил он с же­ной, а сына оставил на родине у родителей. Жена его, Тася, была доброжелательная женщина и к нам относилась как родная.