Белорусская литература - Плот у топи

Макар достал из пакета блокнот, взял ручку и вернулся в комнату. Походил из угла в угол, еще немного подумал и остановился у окна, прислушиваясь. Странно, но на улице действительно стало сказочно тихо, словно ранее кипевшая жизнь внезапно замерла. И все же он до конца не мог поверить, что Вера ничего не знала о произошедшем.

Присев за стол, он открыл блокнот и решил сделать первую запись. Мысли вертелись в голове, и он пока еще не знал, что именно нужно написать. Может, о том человеке, который посоветовал ему купить блокнот, ведь это изменило его жизнь? Или о девочке Юле, которая сбросилась с крыши… Мужчина в шляпе писал о еще более ужасных вещах, если верить ему на слово. Макар покрутил ручку, слегка качнулся в кресле и включил лампу. Та бросила на стол бледно-желтый полукруг, и он принялся писать.

«Этот день изменил мою жизнь. Он был одновременно и прекрасен, и ужасен…»

Макар остановился. Он знал, что должен написать что-то очень важное, но так и не смог ясно представить, что именно.

«Наверное, жизнь и может быть только такой – с прекрасным и ужасным. По-другому никак…»

Услышав тихие шаги и скрип двери, Макар настороженно обернулся. Катя стояла в пижаме и маленькими пухлыми ручками протирала глаза. Макару стало не по себе.

– А ты чего не спишь, моя маленькая? – спросил Макар.

– А я уфэ выспалась, – ответила Катя. – А ты тиво не спис?

– А я вот сижу и думаю, что бы написать в блокноте… – ответил как можно более спокойно Макар.

– А ты напифы, фто я Юйкуюбью.

– Кого? Юльку? – Макар чуть не выпал из кресла.

– Та, она со мной игвает во двове иногда. Я ее юбью, и она меня тофэ.

– Хорошо, моя маленькая. А теперь иди спать, – сказал он и поцеловал Катю в лоб.

Катя снова зашуршала по ковру своими короткими шажками, дверь скрипнула, и Макар понял, что он снова один. Еще несколько минут подумав об этом дне, который изменил его жизнь, он приписал:

«Я Юйкуюбью…»

Макар заново перечитал страницу – и со дна души к самому горлу и глазам поднялось все неизбывное горе, вся боль, которую он хранил в себе последние годы. Он горько заплакал и вырвал из блокнота все, что написал. И, сдавливая свою первую запись в кулаке, он молился, чтобы завтра все началось с чистого листа…

Карамазов и Верховенская «Лезвие»

«..Глотаем яд в таблетках пожелтевших,

Терзать слова – шаги к шизофрении.

Я с мазохистским кайфом

Расчленяю свои трупещущие умопостроения.

Глубокий таз с водой – какой он глупый,

А может, я х…евый не настолько,

Чтобы об этом мне не говорить.

Лечи молчанием»

«…По инерции переместился из одного угла в другой. Я неделю не ходил на работу, все гулял и думал. По кладбищу гулял, по «долине смертной тени», ха-ха. А думал о невыносимости, о паутине взаимодействий с окружающим и сопутствующим. И знаете что? Ха, да них…я вы не знаете. Думаете, это так просто? И в самом деле, просто каждый день приходить на работу и натягивать на лицо идиотскую улыбку? И живо интересоваться тем, от чего я зависим? Все, что мои первичные нужды удовлетворяет, заинтересовывать себя этим, вы думаете, просто? Почему я должен зависеть от ваших одобрений? Или от языка как такового? Какими, б…ядь, категориями вы рассуждаете? Вы это делаете? Ха-ха, я могу предположить, что все это носит характер статус-кво и метафизики бабла, большее ведь ваш страх не позволяет, страх перед окаменевшей статичностью. Да от вас за километр несет продажностью и страхом, позорным страхом. За маской услужливых обывателей – ваши посеревшие от паранойи лица.

Правда? Вы создали мир, полный имитации и симуляции, полный всевозможных игрищ и фарса. И все это – с самого детства. С детства танцевать на задних лапах… Этикет и подобная х…йня как разновидности воспитательной гнусности, но апофеоз всего этого насекомого кретинизма –ваши сексуальные игры. Вы размножаетесь играючи…»

Катарсис и овации зеркала.

Женя вглядывался в тусклую поверхность: воспаленные глаза, синюшная кожа, растрепанные темные волосы. Он устало ухмыльнулся, включил холодную воду и ополоснул лицо. В надежде что-нибудь поесть заглянул на кухню, но накануне здесь побывал отец, ненавистный опустившийся алкоголик, с целой ватагой таких же собутыльников. Так и есть, все съестное осталось в желудках озлобленных пролетариев. Из всего, что можно было отнести к продуктам питания, был только черный чай, походивший больше на крупную пыль.

В своей комнате он сел на стул перед окном и, похлебывая то, что должно было быть чаем, сосредоточенно вглядывался в небо. Промозглое, сиренево-серое, с мерзкой кашей низко нависающих облаков. Пустота, в которой замирает время.

Женя думал о себе.

Неуравновешенный, психически деклассированный персонаж с «небольшой» манией величия. Таких принято называть маргиналами, долбо..бами, отморозками.

Наверное, Женя и есть такой. По его бунтарской натуре «концлагерный диснейлэнд» есть в его видении мира сосредоточение такого зла, которое его и породило, сформировало и бросило на выживание среди ржавых аттракционов.

Как итог – американские горки в условиях предельной выживаемости. Свой досуг парень проводил с теми, кто величаво называл себя анархистами. А однажды он и вовсе загремел в местную психушку: скорее, от нездорового интереса, нежели по реальным причинам. На фоне всего этого незаметно прошли инфантильные попытки свести счеты с жизнью, приводы в милицейский участок и истерики измученной жизнью матери.

Женя допил чай, лег на диван и сфокусировал свой взгляд на потолке. С похорон матери прошла всего неделя. Вспомнил ее мертвое лицо, похоронную процессию, вонючих пенсионеров с трехлитровыми банками, охи и вздохи каких-то незнакомых мерзких личностей.

В тот момент Женя ощутил себя героем совершенно страшного и дикого фильма. Ему казалось, что-то последнее человеческое, что в нем осталось, засыпается мерзлым песком. Призрачная вера в светлое, хорошее осталась там – в деревянной коробке с трупом.

И только при осознании этого в душе парня что-то начинало шевелиться, что-то живое и настоящее. На глаза наворачивались слезы. Наверное, покойная мать отдала бы все, чтобы увидеть, как он плачет.

В голове Жени калейдоскопом завертелись мутно-тошнотворные картинки.

Отвращение и нервная дрожь. Меняются только декорации.

Заблеванные лестницы, пьяный отец с ножом и рано постаревшая мама, которая трясется от страха и еле слышно шепчет: «Сынок все будет хорошо, все будет хорошо, обещаю…»

Отделение милиции. Ухмыляющийся наглый майор с невозмутимым капитаном составляют протокол о краже спиртного в магазине: «Ну что, Жуковский, пи...дец тебе. Уже, б…ядь, задолбал ты нас окончательно! Да тебя, бухого в сопли, заебались сюда уже таскать, понимаешь? Ничего, чертенок, сядешь, это я тебе обещаю!»