Дэвид Гребер - Долг: первые 5000 лет истории

Речь идет о тяжелом кризисе, за которым в 594 году до н. э. последовали реформы Солона, знаменитое «стряхивание бремени».

Греческая система рабского труда была намного более жестокой, чем та, что существовала в ту же эпоху на Ближнем Востоке (см., например: Westermann 1955;Finley 1974, 1981; Wiedemann 1981; Dandamaev 1984; Westbrook 1995), не только потому, что большинство ближневосточных «рабов» в теории были не рабами, а долговыми заложниками, которых можно было выкупить и с которыми, опять-таки в теории, нельзя было произвольно обращаться, а потому, что даже те, кто находился в полной частной собственности хозяина, имели больше прав.

«Лучше всего обеспечивать себя самому» (Аристотель. Политика: 1256–1258; классические дискуссии о том, что это означало на практике см. в: Finley 1974:109–111; Veyne 1979).

В Греции тоже были храмовые проститутки, самыми известными были коринфские. По утверждению Страбона (8.6.20), в коринфском храме Афродиты была тысяча проституток, по-видимому рабынь, которых пожертвовали храму благочестивые прихожане.

Подтверждений тому масса, но до недавних пор их игнорировали. Ллевеллин-Джонс (Llewellyn-Jones 2003) отмечает, что эта практика изначально была аристократической причудой, но к V веку все приличные женщины «ходили покрытыми каждый день — это было в порядке вещей, по крайней мере на публике или в присутствии мужчины, не связанного с женщиной узами родства» (там же: 14).

Это женщина, которую один из них — Ахилл — лично обратил в рабство. Брисеида была родом из троянского города Лирнесса. После того как Ахилл убил ее мужа и троих братьев во время нападения греков на город, ему отдали ее в качестве награды. (Узнав об этом, ее отец позднее повесился.) В «Илиаде» Ахилл утверждает, что любит ее. Мнение Брисеиды не сочли достойным упоминания, хотя более поздние поэты, которых смущала мысль о том, что величайший эпос Античности воспевал банальное похищение, состряпали историю, согласно которой Брисеида давно была влюблена в Ахилла, и подправили ход событий так, будто битва из-за этого и разгорелась.

Гомеровские воины вовсе не были аристократами, а если даже и были, то, как писал Кэлхоун (Calhoun 1934:308), «лишь в самом широком смысле этого слова». В основном они были просто местными вождями и честолюбивыми воинами.

Об этом же пишет Сифорд: «В то время как гомеровский дар связан с личностью героического дарителя, единственный человек, на которого похожи деньги, — это проститутка. Для Шекспира деньги были «шлюхой всего человечества»» (Seaford 2002: 156, подчеркнуто в оригинале. Впрочем, если уж на то пошло, то Сифорд здесь несколько ошибается: Шекспир описывает землю как «шлюху человечества», чье чрево порождает золото, которое и является деньгами [Тимон Афинский 4.3.42–45]).

В знаменитом фрагменте «Одиссеи» (11.488–491) Ахилл, пытаясь назвать самого презренного человека, которого только можно представить, говорит не о рабе, а о «тете», обычном батраке, не привязанном ни к какому хозяйству.

Свободными «порне» всегда были дочери иностранцев, проживавших в данном городе на постоянной или временной основе. Кстати, это относится и к куртизанкам аристократов.

Читатель заметит, что даже в историях, которые последуют ниже, женщины просто не появляются. Мы понятия не имеем, кем была жена Полемарха.

Вспомним, что в теории педерастия преследовалась по закону. Или, вернее, незаконным считалось, чтобы мужчина играл пассивную роль в мужеложстве; за такое его могли лишить гражданства. Большинство взрослых мужчин имели любовные связи с мальчиками, а большинство мальчиков — с мужчинами, но все делали вид, что половых отношений у них не было; получалось, что почти каждого можно было обвинить в том, что он когда-то занимался непристойностями. Самый известный пример этого — речь Эсхина «Против Тимарха» (см.: van Reden 2003:120–123; также Dillon 2003: 117–128). Такие же дилеммы возникали в Риме, где, например, Цицерон обвинял своего противника Марка Антония в том, что тот некогда зарабатывал на жизнь мужской проституцией (Филиппики 2.44–45), а об Октавиане, будущем Августе, поговаривали, что он в молодости занимался проституцией и что одним из его могущественных патронов был Юлий Цезарь (Светоний. Август 68).

Самые известные примеры — Афины, Коринф и Мегара (Asheri 1969; St. Croix 1981; Finley 1981:156–157.)

Закон назывался «палинтокия» и известен в основном по Плутарху (Моралии 295 D, по-видимому, он основывается на утраченной «Мегарской политии» Аристотеля). По поводу почти всего в этом вопросе современные ученые ведут споры (Asheri 1969:14–16; Figueria 1985: 149–156; Milett 1989:21–22; Hudson 1992:31; Bryant 1994:100–144). Хадсон, например, считает, что поскольку эти события произошли около 540 года до н. э., когда процентных ссуд могло еще не существовать, то вся эта история, вероятно, является более поздней пропагандой. Другие говорят, что на самом деле это произошло намного позже. Интересно, что во всех греческих источниках прецендент рассматривается как возмутительная радикальная популистская мера, несмотря на то что подобные действия стали частью католической политики на протяжении большей части средневековья.

Совершенно не ясно, существовали ли процентные ссуды в этот ранний период, поскольку первое упоминание процента относится приблизительно к 475 году до н. э., а первые очевидные свидетельства датируются концом V века до н. э. (Bogaert 1966, 1968; Finley 1981; Millett 1991а: 44–45;Hudson 1992).

Сравните это, например, с книгой Левит (25:35–37), которая позволяет превратить обедневшего «поселенца» в клиента или держателя, но не разрешает давать ему деньги в рост.

Это подчеркивает в «Трудах и днях» (II344-363) Гесиод, один из основных источников по данному вопросу. Пол Миллетт (Millett 1991 а: 30–35) подробно рассматривает этот отрывок, показывая двойственность восприятия подарков и ссуд. Книга Миллетта «Кредиты и займы в Древних Афинах» — основная работа по этой теме. Исследователей по греческой экономике долгое время увлекали так называемые первобытно-модернистские споры (название довольно анахроничное); Миллетт — сторонник первобытной версии, за что оппоненты подвергли его жесткой критике (например, Cohen 1995; Shipley 1997, 2001). Однако споры в основном ведутся вокруг преобладания торговых займов, а потому имеют лишь опосредованное значение для моего изложения.

Эта история тем более поразительна потому, что Насреддин почти никогда и нигде не совершает поступков, которые могли бы показаться его современникам бесчестными. В историях, где речь идет о его соседе-скряге, предполагается, что слушатель понимает, что раз сосед скряга, то ему не стоит рассчитывать на доброе обращение.