Энни Винбрух - Андрея

Андрея встрепенулась. Как бы очнувшись от сна, она посмотрела на девочек и тихо сказала:

- Я думаю, что мне нельзя!

- Почему? - поспешно спросила Ирма.

- Ах, нам же нельзя самим решать, где нам жить,- вмешалась Аня в разговор.- Мы ещё несовершеннолетние. Но твоя мама не имеет права одна принимать решения. У тебя есть опекун, и существует суд по делам опеки. Это я знаю из личного опыта. У меня тоже нет отца.

- Работники собеса заботятся о детях, которые наполовину сироты,- с важным видом подхватила Ирма. – Мой отец может прислать сюда сестру Анну, и если она увидит, как ты тут живёшь, она точно позаботится о том, чтобы ты вернулась обратно!

- Я думаю, что мне всё равно нельзя,- повторила Андрея ещё тише.

Руфь кивнула:

- Да, нельзя, потому что Бог этого не хочет. Андрее нельзя оставлять своих сестёр и брата.

- И мать тоже,- подхватила Андрея. - Ведь она моя настоящая, родная мать. Об этом мне напоминала при расставании мама в Шварцвальде. Я принадлежу этой матери, хотя гораздо охотнее осталась бы у другой.

- Андрея принадлежит этой матери,- подтвердила Руфь. - Это говорил сегодня и папа, когда мы разговаривали с ним об Андрее.

- Ах, что у неё общего с этими Бушами? – сердито возразила Ирма. - У неё ведь совсем другая фамилия! Впрочем, у неё странная фамилия.

- Французская,- сказала Андрея. - Предки моего отца были родом из Франции. Они были гугенотами. Из-за своего вероисповедания им пришлось оставить родину. Гугенотов сильно преследовали. Их бросали в тюрьмы и даже убивали. Одна девушка со многими другими женщинами и девочками тридцать восемь лет жила в мрачной башне как заключённая. В той башне ещё сегодня можно прочитать надпись, которую она нацарапала на стене: «Терпеть! Противостоять!» Я думаю, что мне тоже надо терпеть.

Изумлённые одноклассницы не сводили с Андреи глаз. Даже Ирма вначале не нашла, что сказать на это.

- Терпеть и противостоять - это не одно и тоже,- заметила она наконец.

- Для солдата, который сражается, это одно и то же,- возразила Руфь. - Он должен и терпеть, и противостоять.

- Здесь Андрея не сможет сражаться,- сказала Аня, обводя глазами помещение, в котором царил беспорядок.

- Как может одна девочка с этим справиться?!

- Нет,- подтвердила Андрея,- одна я не смогу. Я даже не знаю, выдержу ш здесь. Мне надо ещё подумать об этом. Одна я ни в коем случае не справлюсь. Я не хочу говорить о себе лучше, чем я есть на самом деле.

- Мы тебе поможем! - предприимчиво воскликнула Ирма. - Мы поможем тебе навести здесь порядок! – Её глаза живо забегали по комнате, будто она тут же надеялась обнаружить дело, за которое они могли бы взяться.

- Сегодня мы уже мало что успеем,- вставила Аня.

- Слушайте, внизу уже просвистел шестичасовой поезд!

Андрея прислушалась.

- Ах, а дети ещё в лесу! - спохватилась она. - Сегодня в обед супа оказалось мало, и они съели весь хлеб и маргарин. Эльза сказала, что надо пойти в магазин, иначе мама будет ругаться, когда придёт домой.

- Это сделаю я! - воскликнула Ирма. - Дай мне деньги и сумку! Аня, пошли со мной!

Девочки выбежали за дверь, прогремев по деревянным ступенькам крыльца.

Руфь улыбнулась:

- Учитель говорит, что это наша болезнь - даже большие девочки ничего не могут сделать в одиночку. Когда он кого-то из нас посылает к своей жене или на почту, тогда бегут обязательно две, сколько бы он, шутя или всерьёз, не запрещал нам это.

Андрея тоже улыбнулась. Они замолчали и посмотрели друг на друга.

- Как хорошо, что ты осталась со мной! – сказала Андрея.

- О, если бы три большие девочки отправились за одним хлебом, это было бы просто смешно! – отмахнулась Руфь. - Только совсем маленькие ходят втроём или вчетвером за покупками.

- Я рада, что именно ты осталась со мной,- сказала Андрея. При этом она, как бы смущаясь, смотрела в окно. - Я подумала, что ты... может, ты такая, как и я, ну такая... другая, как сказала Марианна.

Руфь задумалась.

- В классе все сразу заметили, что ты другая,- сказала она. - Ты не только говоришь по-другому, потому что жила в другой местности. Ты сама по себе другая. Да, обо мне тоже иногда так говорят. Меня в шутку называют необыкновенной, или смиренной, или благочестивой. Однако я никакая не особенная и не смиреннее, не благочестивее остальных. Просто мой отец - проповедник, и я с детства слышу его проповеди, читаю Библию, молюсь. То, что я слышу, остаётся в памяти, и я невольно говорю об этом. Поэтому моя речь отличается от речи одноклассников. Моя бабушка говорит иногда, что она очень надеется, что мы, дети, не остановимся на одних благочестивых речах.

Андрея кивнула:

- Так было и у нас в Шварцвальде. Мой отец руководит небольшой группой христиан. В нашем доме по воскресеньям нередко проходят богослужения. Я тоже многое слышала и знаю из Библии. А мама в Шварцвальде говорила примерно так же, как и твоя бабушка, что нельзя ограничиваться благочестивыми словами. В той комнате, где проходят библейские часы, она повесила текст: «Царство Божье - не в слове, а в силе». Я думала, что понимаю этот стих. Мне тоже хотелось быть христианкой не только на словах. Но сейчас... Знаешь, это ужасно... У меня нет никого, кто мог бы мне помочь... Поэтому я рада, что ты осталась... Всё так ужасно...

Андрея замолчала и посмотрела на Руфь взглядом, полным отчаяния.

- Что с тобой? - испуганно спросила Руфь.

- Ах, мне кажется, что это действительно только красивые слова... - проговорила Андрея совсем тихо.

Руфь не сразу ответила.

- Не может быть,- нерешительно проговорила она. - Если мы с тобой и не имеем полной уверенности, то наши родители и многие другие христиане знают это совершенно точно. Бог не обманывает людей. На Него можно положиться абсолютно во всех вопросах.

- Да,- согласилась Андрея,- родители знают это совершенно точно. Я тоже думала, что знаю это совершенно точно.

- И это на самом деле так! - оживилась Руфь. - Иначе ты не была бы другой. Сегодня утром, когда ты лежала наверху, учитель сказал, что ты выглядишь старше и взрослее, чем все мы, хотя он знает, что тебе столько же лет, сколько и нам.

Андрея снова кивнула:

- Я часто слышала, что выгляжу старше. Мама в Шварцвальде не раз сожалела о том, что я не такая жизнерадостная, как другие девочки. Она думает, что это связано с ужасными бомбёжками, которые я пережила в Берлине. Потом мы несколько лет жили с ней совершенно одни в нашем доме в Шварцвальде. Мы ждали отца, который находился ещё в плену. В то время я была её лучшей подругой, как она часто говорила мне. Она разговаривала со мной, как со взрослой. Потом вернулся отец, он тоже был очень серьёзным и молчаливым. Да и мне там, в горах, совсем не с кем было играть. Когда я пошла в школу, у меня появились книги и скрипка. С ними я была счастлива. Правда, иногда я с тоской думала о том, что у меня нет собственного отца и что моя родная мать совсем не заботится обо мне. А потом... потом она вдруг написала мне письмо. И мне пришлось приехать сюда. Самое страшное теперь... О нет, я не могу объяснить. Меня никто не поймёт... Знаешь... библейские стихи... песни... они не помогают...