Кристиан Гречо - Его первая любовь

Он увидел ее на углу гастронома. Лили толкала велосипед, разглядывала витрины. В витрине гастронома не было ничего интересного: консервы, чай, жидкость для чистки. Журка понимал, что разглядывать там абсолютно нечего. Сдурела, что ли, девчонка? Видать, совсем чокнулась от своей бурно пробивающейся женственности.

Лили двигалась так, словно под водой или при замедленной съемке. Прогулялась вдоль сберкассы, а перед Домом культуры — и вовсе куриным шагом. Журка покачал головой: жалкое зрелище. Чего она ждет? Чего хочет? Медленно подошла к витрине, где была выставлена кинопрограмма: вдруг да появился какой-то новый фильм и его афиша. До-олго разглядывала эту кинопрограмму. Каждый месяц показывали максимум шесть фильмов, из них четыре советских. Остальные два — в придачу. Как правило, один французский и, по случаю, один американский. На эти два надо сходить, и все дела, тут и раздумывать-то нечего. Журка занервничал: что это она так долго разглядывает? На этой неделе показывают «Belly Blue» с ограничением по возрасту, их все равно не пустят. И в этот момент со стороны Старопочтовой улицы выкатил Балаж.

Ничего интересного не произошло. Балаж на ходу поздоровался с Лили и не останавливаясь покатил дальше. Лили смутилась, вновь повернулась к витрине, разглядывая ее содержимое, но, когда Балаж отъехал подальше, мечтательно уставилась ему вслед. И тогда Журка почуял, что дело зашло далеко, и даже хотел пригнуться. Но поздно. Он, сидящий на спинке скамьи, был как раз в фокусе и закрывал Балажа. Лили помрачнела, рассердилась, вскочила на велосипед, подкатила поближе, но не совсем близко — лишь до продавца жареных лепешек, всего метров пять. И оттуда крикнула:

— Я же говорила, что ты шпионишь!

— Это ты шпионишь! — воскликнул Журка.

Все смотрели на них — для деревни весьма непривычна такая сцена. Журка устыдился: с тротуара к их разговору прислушивалась повариха артели, а стало быть, завтра его матери станет известно, что он на людях пререкался с соседской девчонкой. Это ж надо так погореть!

Журка вскочил на велосипед; ему все равно было, куда ехать, лишь бы не в сторону Лили и не домой. Он помчал к мосту через Курцу. Смотрите-ка, как внезапно зазеленели на лугу чахлые березки! Он глядел, как ветерок встряхивает листики, словно аплодировало много тысяч детских рук. В прибрежных садах расцвела черешня, ее пышные кружева напоминали украшения манжет на рубахах. Бросив велосипед, Журка спустился на берег и засомневался, не зная, чего же он хочет. Не хотелось видеть привычные места. Не хотелось видеть людей.

Он обратил внимание: если пройти вдоль прибрежных камышей, то можно попасть под мост. До сих пор он этого не знал. Туда вела узкая тропка. Журка прополз пообочь: заросли сорняков были слишком густыми, и он опасался угодить в грязь или свалитьсц в воду. Под мост пробраться удалось. Голая площадка была сплошь усеяна окурками и носовыми платками. Окурки — это понятно, а вот носовые платки… Если ты куришь, для чего тебе при этом сморкаться? Журка уже пробовал курить, но лишь недавно сообразил, как надо затягиваться. Правда, выпускать дым уже умел. И сморкаться при этом было не нужно.

Журка сел, долго смотрел на воду. Здесь было хорошо. Тишина оказалась приятной теперь, когда не стрекотал фильм о нем, когда не нужно стало разыгрывать из себя Журку, когда никто его не видел. Прежде он терпеть не мог оставаться один, ему делалось скучно. Он не выносил минутами смотреть на волнистые, отливающие желтизной поля сурепки или любопытные подсолнухи, выстроившиеся по стойке «смирно». Ему хватало минуты полюбоваться цветущей Тисой, гулкой поймой, когда за плотиной испуганно перешептываются акации. Журка жаждал движения, быстрого бега, головокружительного вращения. Но не сейчас. Приятно было побыть в одиночестве, скрытно. Сбоку врезались лучи солнца, следя за игрой камыша, плясали, как тоненькие пальцы. Журка загляделся и чуть было не уснул.

Кто-то шел по тропинке. Двое. Журка испугался: выбраться можно было только с той стороны, откуда он пришел, и оттуда сейчас пробирались чужаки. В ужасе он спрятался за подпорку моста.

— Зачем мы сюда притащились? — поинтересовался кто-то. Голос женский.

— Хочу тебе кое-что показать, — ответил другой. Парень. Голоса были знакомые, но с точностью их определить Журка не мог.

— До чего красивая вода, правда? — спросил парень. Журка не был уверен, но вроде бы это Балаж.

— С помоста еще краше, — ответила девушка. Похоже, Юли, его одноклассница. — Что ты хотел мне показать? — спросила девушка.

— Давай присядем, — предложил парень.

Затем долгое время не слышалось никаких звуков, то бишь почти никаких. Шелест, как от трения ткани.

— Господи, какой же ты дурак! — воскликнула девушка и очень странно засмеялась.

Журка ни разу не слышал, чтоб девчонки так смеялись. Смеялась, но вроде бы возбужденно. И будто бы испугалась чего-то. Но несмотря на страх, подхихикивала. Тяжело дыша, словно на бегу. Вновь наступила тишина. Какой-то странный, непонятный звук, осторожный щелчок. Голос Журка узнал по стону. Обычно так кряхтит, постанывая, во время борьбы, драки, игры в футбол только он. Да, это наверняка Балаж. И этот хрип — тоже примета Балажа. Затем тишина.

— Больше я тебе этого делать не стану, — сказала Юли.

Журке очень хотелось подсмотреть. Чего она не будет делать? И что сделала? Кадык возбужденно прыгал у горла. Лучше бы делала! Сделала бы ему, Журке.

После того как парочка удалилась, Журка долго не решался вылезти из своего убежища. Затем помчал на велосипеде домой и бросился на кровать. Сердито терся туловищем о постель. Ему было жарко. Он не знал, что делает и зачем, но не делать не мог. Думал о Юли, и это было очень приятно, но при мыслях о Юли сразу же вспоминался Балаж, то, как он к ней прикасается и делает ей что-то. На Юли так и остались следы Балажа.

Мозг отказывался повиноваться Журке. Тщетно старался он думать только о Юли — не получалось. Весь жар прошел. Он видел себя, и это ему надо было делать Балажу нечто эдакое. С отвращением он соскочил с постели.

Всю ночь ему снилось, что он голышом бегает по селу и его преследуют. Он как раз находится возле храма, когда кончается служба и народ вываливает наружу. Журка голый! Вот срамотища-то. Какое унижение. Теперь все увидят, что у него маленький, да к тому же безволосый. Что с него взять, он еще малец! Эй, поросячий хвостик!

На другой день он уже стоял у школы, пристегивая велосипед, когда ему вдруг пришло в голову, что он даже не постучал к Лили, приглашая вместе идти в школу. Судя по всему, с этих пор они всегда будут ходить не вместе, а поодиночке. Но то, что он даже не подумал об этом, подействовало на него как чувство освобождения.