Кристиан Гречо - Его первая любовь

Только скоро исчезло это новое чувство. Он уже в классе, когда заявляется Лили и сообщает: они с Эстер договорились, что будут сидеть вместе, за одной партой, а рядом с Журкой вместо Эстер будет сидеть Сило. Журка молча кивает: будь по-вашему. Каждое слово Лили настолько больно ранит его, что он едва сдерживается, чтоб не сгорбиться. Ему удается вовремя отвернуться. Ступай, сука, пересаживайся от меня, беги, — кипит в нем гнев. В классе собралось много народа, Журка не знает, что делать, но боль до того терзает его, что сделать что-то необходимо. Снести оскорбление просто так поистине немыслимо. Он подходит к девочкам, к Юли, и громко, чтобы Лили тоже услышала, спрашивает:

— Юли, так, по-твоему, вода краше с подмостков? Или из-под моста?

Лицо Юли вспыхивает от стыда, и она выскакивает из класса. Балаж встает, отправляется вслед за Юли, а проходя мимо Журки, толкает его плечом.

— А ты подглядывал, гомик?

Журка оборачивается, бьет Балажа ногой, зацепляет его ногу. Балаж спотыкается, но не падает.

— За это ты мне еще ответишь, гаденыш!

Но не возвращается, выходит следом за Юли. Журка ждет, ждет, все ждет. Окаянные секунды тянутся без конца. Журка по-прежнему не смотрит туда, нет, все еще не смотрит. Вот сейчас… Сейчас он оборачивается. У Лили по щекам струятся слезы, оставляя на коже следы краски. Журка пристально смотрит на нее, пытается изобразить взгляд твердый, взгляд человека, который не испытывает никаких чувств. Хотя на самом деле чувствует наслаждение. Ужасно здорово, что Лили больно. Вот как это бывает. Вот что заставила ты чувствовать Журку. Испытай теперь на собственной шкуре. А Балажка твой развлекался с другой. Журка растягивает рот в ухмылке и отправляется на место. Сило в изумлении смотрит на него.

— Что, здесь все с ума посходили?

Журка хохочет:

— Нет, только женский пол!

— Что за бред тут творится?

Журке очень по душе этот вопрос. Он видит: Сило не понимает, что происходит. Ведь он вне их круга. Бурлит в нем самосознание: телом он пока что не мужчина, думает Журка, но сердцем — да.

Во время футбольного матча в гимнастическом зале Балаж сделал ему подножку, и Журка ткнулся в землю носом. Ну что ж, хотя бы тут поквитались, подумал он. Этот вопрос улажен. Конечно, неприятно, что Балаж не получил даже паршивого штрафного.

Журка поднялся на ноги. Коленку саднило. Когда мяч попал к нему, он вдарил с такой силой, как только мог. Метил он в Балажа, и удар был точным, убийственно точным, но Балаж отвернулся в сторону, и мяч прошел мимо него. Позади него стоял на воротах Сило, и мяч угодил ему аккурат в живот, так что он на несколько минут скрючился. Журку удалили с поля.

— Кто перестарался, с хреном и остался! — воскликнул Журка и тотчас пожалел об этом: судьей была Ева. В течение четверти часа он схлопотал две единицы. Теперь-то уж дома скандала не избежать. Ведь родители не знают еще про первое директорское замечание — каждое утро классный руководитель встречает его требованием показать подписи родителей. Журка до того изнервничался, что аж живот прихватило. Время у него есть, до конца матча еще двадцать минут, и он отправляется в раздевалку.

— Ты что, спятил? — спрашивает Лили в дверях.

— Тебе какое дело? — грубо отрезает Журка. — Мои неприятности касаются только меня.

Лили качает головой:

— Ну что за дурак!

— Я привык стоять на своем, но твое-то какое собачье дело?!

Едва выговорив эти слова, он жалеет о содеянном. Ведь пока что с Лили можно говорить и по-прежнему. Сейчас девочка не задается, не обижается, просто ждет, чем кончится дело. Но Журка разыгрывает из себя рассерженного. Не скажешь ведь, что тебе по нужде приспичило.

Журка вздохнул, как в темной кухне вздыхают старики. Он не верил, будто жизнь может быть настолько безнадежной. Столько бед мне не причитается, думал он. И в этой недоуменной реплике он увидел себя со стороны. Представил себе, что существует на небе распределительный центр добра и зла, где оценщики сейчас рассматривают его и испытывают угрызения совести. Доза преувеличена, показатель дурного взлетел вверх. Сортировщики переглядываются, при этом следят за ним, как и сам он следит за собой. Каждый день, пополудни, он должен отправляться на работу в парники: таково наказание за директорские замечания. Каждый божий день. А иногда даже на рассвете. Но ведь он еще ребенок, и вообще никому не положено трудиться каждый день. Он наклонился вперед, опершись о колени. Так было легче.

Он заглянул в обтянутую фольгой палатку. Удушливая вонь навоза, сырости, гнили. Ужас какой-то! До этого он заглянул в четыре других. Их с отцом арендованная теплица была под номером пятым, а в первых четырех, в каждой из них, паприка росла несравненно краше. У них же ряды росли вкривь и вкось, словно уставшая земля была не в силах, да и не хотела дольше ни удерживать, ни подпитывать паприку. Хоть бы собралась с силами эта дрянная паприка, отрастила стебель, стояла бы как положено!

— Я же говорил, надо плотнее бечевки натягивать, — услышал он за спиной голос отца.

Журка испугался: начинается. Едва успел выйти на работу, и пошли придирки да подковырки. Журка глянул на застекленные парники — давления там не жалели и даже наружу вырывался пар. Рассвет был хмурый, прохладный, столбы пара на целые секунды зависали в воздухе.

— Привет! — сказал отец.

— Сделал все, как ты говорил, — ответил Журка. — Я тоже натянул туго.

Он умолк, не сказал, о чем думает, но отец явно прочитал его мысль и знает, что натянуто не слишком туго.

Отец не прислонил велосипед к стенке, просто стоял, словно приехал проверить работу. Журка вопросительно глянул на него, но отец избежал его взгляда. Сразу же на Журкину плохую работу обиделся. Очень медленно все же прислонил велосипед к стене, обернулся, по-прежнему не выпуская руль. Журка едва сдержал смех. Он не предполагал, что отец так скоро начнет «комедию обиженного». Быстро же он накрутил себя! Оба смотрели в одном направлении, словно стоя в строю, только теперь Журка избегал его взгляда. Отец подогнул колени, не объясняя почему, но Журка знал, что у него болит спина, вот он и отклячивает зад. Смотрели они на застекленные парники. Отец слегка повернулся в ту сторону, по-прежнему сжимая руль в руках, будто намеревался снять сумку с велосипеда. На самом же деле — чтоб снова сесть на него, но Журка так и не одарил его просительным взглядом и не признался, что неплотно натянул бечевки. Так что не уедешь обиженно.

Журка натянул прочно, поэтому я и не смотрю туда, Журка был прав, не я был виноват. Отцу хотелось сбежать домой. Уже выезжая к теплицам, он так отчаянно крутил педали, что ни с кем не здоровался: чтобы ни с кем не пришлось объясняться, если он вскоре покатит обратно. Журка не возражал. Пускай его отправляется домой, одному работается лучше.