Герман Матвеев - Семнадцатилетние

Танцор прекрасный… Но во всем

Есть сходство с мыльным пузырем:

Пузырь снаружи — красота!

Внутри ж, известно, — пустота.

Отсюда вывод на прощанье:

Поменьше внешности вниманья,

Побольше внутреннего содержанья.

При других обстоятельствах Игорь, вероятно, улыбнулся бы шутке, возможно, тут же написал бы ответ, но сейчас он с раздражением скомкал листок и, выйдя из школы, разорвал его на мелкие клочки.

Вернувшись с новогоднего вечера домой, Сергей Иванович нашел Лиду лежащей на кровати с красными от слез глазами.

— Лидуся, что с тобой? Ты больна?

— Нет, ничего… Оставь меня, папа… — с трудом проговорила она.

Сергей Иванович потрогал разгоряченный лоб дочери и сел рядом.

— У тебя что-нибудь болит? Температура? Может быть, лихорадит?.. Лидочка! — тормошил он дочь. — Почему ты молчишь? С тобой что-нибудь случилось? Лидуся… Ты меня слышишь?

— Оставь меня, папа… я прошу, — прошептала она и отвернулась.

Встревоженный отец отправился будить Пашу и попросил ее помочь Лиде раздеться и лечь в постель. Ночью несколько раз заходил в комнату дочери и прислушивался к ровному дыханию спящей.

С утра Лида чувствовала себя лучше. Слез уже не было, хотя она и считала себя несчастной, с «разбитым сердцем». Некоторая слабость и легкая головная боль давали, как казалось ей, право валяться на кровати. Она пролежала все утро неподвижно, глядя немигающими глазами куда-то в пространство.

Около двенадцати часов приехал вызванный Василий Игнатьевич. Переступив порог, он сразу же разразился обычным своим ворчанием:

— Что за новости! Ты что это выдумала! Нашла время болеть… У тебя же, красавица, каникулы. На воздух надо, на каток! — говорил он, усаживаясь возле девушки. — Где болит? Что болит? А ну, покажи язык! Говорят, вы мороженое вчера поедали бочками… Он взял ее руку, чтобы проверить пульс.

— С Новым годом, Василий Игнатьевич!

— Вот именно! Новый год начинаешь в кровати… Ну, рассказывай, на что жалуешься?

— Я ни на что не жалуюсь, Василий Игнатьевич. Это папа выдумал…

— Ох, уж эти папы…

Основательно выслушав и выстукав Лиду, врач прищурил глаза и погрозил ей пальцем:

— Хочешь, расскажу тебе один случай из моей практики? Пришел я однажды к больному ветеринару, своему приятелю, и тоже так вот спрашиваю: «Где болит? На что жалуетесь?» А он злой-презлой! «Какой ты, — говорит, — к шуту, врач. Все тебе скажи. Я небось, когда к лошади приду, не спрашиваю ее, где болит. Сам должен узнать. Не буду я тебе ничего рассказывать. Узнавай сам». Ну, что делать? Смерил температуру, выслушал, посмотрел, выписал рецепт. А он спрашивает: «Это что за лекарство, принимать-то его как?» — «Э, — говорю, — дудки! Лошадь-то ведь не спрашивает ни о чем. Пьет, что дают, — и все! Если не умрешь, — значит, правильно лечил. А умрешь — одной лошадью меньше будет». С тем и ушел.

Анекдот этот Василий Игнатьевич рассказал с самым серьезным видом, и как ни крепилась Лида, но не выдержала и рассмеялась.

— Вот, вот! — с улыбкой сказал старик. — Тебе я, конечно, выписывать ничего не буду, Переутомление… нервочки… Одним словом, ничего опасного. Ты свою болезнь лучше всякого врача знаешь. Так?

— Так, — подтвердила Лида.

— Напрасно отца напугала. Я уж думал, что ты при смерти.

Вскоре после ухода Василия Игнатьевича в комнату заглянула Паша.

— Лида, там твой учитель пришел. Спрашивает Сергея Ивановича, а его нет…

— Неужели Константин Семенович! — обрадовалась девушка. — Проси скорей сюда!

Она хотела бежать навстречу, но раздумала и ограничилась тем, что быстро навела порядок вокруг себя. Минут через пять вошел Константин Семенович и остановился в дверях.

— Я холодный… — предупредил учитель.

— Ну и чудесно! Проходите! Здравствуйте, Константин Семенович. Как хорошо, что вы пришли! Садитесь поближе. Не бойтесь, я не заразная. Я ведь не больна… Да, да! Я всех обманула, а вас не хочу. Я просто устала, переутомилась и хандрю. Василий Игнатьевич сказал: нервочки.

Константин Семенович молча пожал ей руку, внимательно посмотрел в глаза девушки и сел на стул.

— Как я рада, что вы пришли… очень рада! Учитель видел, что девушка говорит правду и что она действительно здорова, но чем-то взволнована, возбуждена.

— Сергей Иванович показал мне вчера вашу записку, а сегодня я позвонил по телефону, и он сказал, что вы нездоровы.

— Папа такой паникер…

— Что вы читали? — спросил учитель, заметив раскрытый томик Чехова.

— «Даму с собачкой».

— Понравилось?

— О да! Я очень люблю Чехова. И я как раз думала перед вашим приходом… Помните, мы со Светланой спрашивали вас, может ли любовь прийти потом?.. Здесь тоже… Как странно! Правда? А кроме того, я думала еще об одном ненаписанном рассказе. Представьте себе, что какая-нибудь девушка полюбила человека, а тот любит другую. В жизни так бывает?

— Бывает.

— Что она должна делать? Говорят, что за любовь нужно бороться! А как? Ну что может сделать эта девушка? Вот если бы Чехов написал на такую тему… Он бы, наверно, очень хорошо написал.

— Да! Но у Чехова есть рассказ «Верочка».

— Я знаю. Но там не совсем так… Константин Семенович, а как вы считаете? Что может сделать девушка, чтобы ее полюбили?

— Ничего, — ответил он с улыбкой.

Лида подумала, вздохнула и с грустью согласилась:

— Да. Заставить полюбить себя нельзя… Что же ей делать?

— Ничего! Поплачет, поскучает и успокоится. Время все залечит.

— А разве не бывает, что любят всю жизнь?

— Нет. Любят воспоминания о своей любви.

— Ну как же… Есть случаи, когда жены…

— Лида! — перебил учитель. — Не путайте совершенно различные вещи: любовь девушки и любовь женщины, жены.

— А в чем разница?

— Подрастете — узнаете. Вы все торопитесь. Забегаете вперед!

Лида смутилась. Ей показалось, что она проболталась и проницательный Константин Семенович обо всем догадался. Чтобы отвлечь от себя подозрения, она захлопнула книгу и сказала с деланным оживлением:

— От нечего делать, я все время думаю о счастье человека. Помните нашу дискуссию?

— Помню.

— Я была тогда не совсем права. Счастье, конечно, в любви, но взаимной.

— Пройдет год, другой, и время снова внесет поправку в ваше понятие о счастье. Каждый возраст… до полной зрелости, а может быть и до смерти, по-разному смотрит на жизнь. Все течет, все изменяется: знания, опыт, условия, обстоятельства, причины, а значит, и понятия. И в этом прелесть жизни… Вас не утомляет разговор?

— О нет… что вы! Я же почти совсем здорова… Послышался звонок.

— Кто-то пришел. Папе еще рано…

Они замолчали, поджидая пришедшего. Скоро дверь приоткрылась, и раздался знакомый голос: