Герман Матвеев - Семнадцатилетние

— Почему ты мне ничего не сказала? Что у тебя случилось в школе?

Взволнованный тон, бледное лицо, испуганное выражение глаз говорили сами за себя, и Валя поняла, что матери все известно. Она пожала плечами и как можно небрежней сказала:

— Что там случилось? Ничего особенного не случилось.

— Валя! Как тебе не стыдно! Неужели я не заслужила, чтобы ты была со мной откровенна… Враг я тебе, что ли?

— Мама, не делай, пожалуйста, трагедии там, где ее нет, — с раздражением остановила ее дочь.

— Я же все знаю… Тебя исключили…

— Ну вот. Начинается… Откуда исключили? Кто исключил? За что исключили? Слышала звон, да не знаешь, где он!

— Валя, зачем ты отпираешься? Нужно принимать меры, пока не поздно.

— Какие меры? Нет уж… Ты, пожалуйста, в мои дела не лезь. Я и без тебя обойдусь, — сердито сказала Валя. — Никто меня не исключал, а если они не хотят, чтобы я им помогала на вечере, не надо. Им же хуже.

Но Зинаиду Григорьевну не так-то легко было разубедить. Она решительно сняла с себя пальто, наскоро поправила волосы, подошла к столу, за которым сидела дочь, и, устроившись напротив, отодвинула ее учебники в сторону.

— Рассказывай все по порядку! — твердо потребовала она. — Я должна все знать.

Валя вздохнула и, подняв глаза к потолку, встала. Она поняла, что теперь от матери не отделаться двумя словами и рано или поздно все равно придется рассказать.

— Да ничего особенного не случилось, — сказала она, переходя к роялю. — Ну, поссорилась я с нашим комсомольским секретарем в классе. Ну, она настроила против меня своих комсомолок… Ну и все! На общем пираний они заявили, что я не буду участвовать в новогоднем вечере. Они будут распорядителями вечера, а меня решили не допускать…

— Мне сказали, что тебя исключили из коллектива класса…

— А я тебе про что говорю! Это и есть исключение… Что они еще могут сделать? Исключить из школы? Больно жирно!.. Ты же учительница — сама понимаешь. Некоторые девочки завидуют моим успехам и злятся. Помнишь, они даже домой приходили. Ты думаешь, они только из-за шефства приходили…

Валя не подготовилась к этому разговору, но знала, что мать поверит всему, что она скажет. Так оно и было. Любящее сердце матери не могло обвинить в неблаговидных поступках свою родную дочь. Она и раньше была уверена, что виноваты все, кроме дочери. Конечно, Вале завидуют, конечно, к ней несправедливы и, конечно, не считаются с нервной, впечатлительной натурой девочки… Все грубые выходки, дерзости, издевательство, раздражительность дочери по отношению к себе мать всегда объясняла этой нервностью и впечатлительностью.

И сейчас, после разговора с Валей, Зинаида Григорьевна решила вмешаться в это дело и доказать правоту дочери. Ничего не сказав Вале, она отправилась на другой день в школу.

У Натальи Захаровны не было приемных часов для родителей. Она принимала их во всякое время, свободное от уроков или совещаний.

Зинаида Григорьевна давно была знакома с директором школы, но, войдя в кабинет, она ощутила какое-то непривычное чувство робости и неловко поклонилась:

— Здравствуйте, Наталья Захаровна.

— Здравствуйте, товарищ Белова. Садитесь, пожалуйста, Зинаида… а дальше, извините, забыла.

— Григорьевна.

— Да, да. Что скажете, Зинаида Григорьевна?

— Да вот зашла узнать насчет Вали.

— Дочь ваша учится хорошо, но ведет себя, к сожалению, плохо. Дело дошло до того, что на общем собрании девочки постановили исключить ее из коллектива класса.

Зинаида Григорьевна побледнела, словно, услышала эту новость впервые. Она достала вчетверо сложенный платок, развернула его и спрятала обратно.

— А что означает такое исключение? — растерянно спросила она.

— А то, что они не хотят иметь с ней никакого дела… Вы же, Зинаида Григорьевна, сами учительница и должны понимать, что это значит…

— Да… но о таком исключении я слышу первый раз… — уже значительно, смелей сказала мать. — В школе я работаю не один год и никогда не слышала про такую меру… Я бы хотела знать, в чем Валя провинилась… Конкретно!.. Как это она особенно себя ведет? Вы сказали «плохо»… Что значит «плохо»?

— Антиобщественно.

— А в чем это выражается? Приведите, пожалуйста, пример. Это общие слова, — все настойчивей спрашивала Зинаида Григорьевна.

— Вам нужно поговорить с руководителем класса. Он вам приведет и примеры и все остальное. У вас есть время? — Наталья Захаровна посмотрела на расписание, затем на часы… — Сейчас он на уроке. Через десять минут будет звонок.

— Хорошо. Я подожду, — согласилась Зинаида Григорьевна и снова вытащила зачем-то платок. — Но, Наталья Захаровна, я не понимаю, как вы могли это допустить…

— Что допустить?

— Да вот это исключение! — Они меня не спросили.

— Но почему же вы не вмешались, не остановили, не отменили?

— Как же я могу отменить, если это законно? Вы, что же, воображаете, что я могу вмешиваться и диктовать ученицам свою волю, когда мне вздумается? — сказала она и, видя, что учительница не собирается отвечать, спросила: — Ко мне больше никого нет?

Зинаида Григорьевна вспомнила, что в приемной была еще какая-то женщина.

— Есть. Так я подожду воспитателя, — сказала она и вышла из кабинета.

Беседа с директором произвела на Зинаиду Григорьевну удручающее впечатление. Сухой, официальный разговор, ни одного слова сочувствия! По дороге сюда она собиралась обвинить Наталью Захаровну в отсутствии чуткости, внимания, педагогического такта и добиться того, чтобы та признала ошибку и отменила это нелепое, несправедливое решение. «Как можно идти на поводу у детей? Какой же вы директор и педагог, если допускаете у себя в школе такое своеволие? — собиралась она сказать. — Где у вас дисциплина? Почему лучшей ученице школы вы не можете создать нормальных условий и не ограждаете ее от нападок завистливых подруг?..»

Она даже хотела пригрозить Наталье Захаровне, что переведет дочь в другую школу… И вот вместо этого она почувствовала себя в положении ученицы, вызванной к директору для нагоняя.

Десять минут пробежали незаметно, и, когда в коридорах всех этажей затрезвонил звонок, Зинаида Григорьевна заволновалась. От Вали она несколько раз слышала о новом учителе, но никогда его не видела и была настроена к нему недоброжелательно. И дело не только в том, что он, по ее мнению, неправильно воспитывает учениц. Ей казалось, что учитель, вернувшийся с фронта, должен был идти работать в школу мальчиков, а в женской школе ему делать нечего.

Неизвестно откуда появилась вездесущая Фенечка.

— Вам Константина Семеновича? Сейчас я ему скажу.

Фенечка исчезла, и скоро к Зинаиде Григорьевне подошел, опираясь на палку, высокий мужчина.