Герман Матвеев - Семнадцатилетние

— Вы товарищ Белова? — спросил он. — Очень хорошо, что пришли, я как раз собирался вас вызывать… Я руководитель десятого класса.

Они поздоровались, и Константин Семенович пригласил Белову пройти в библиотеку.

— Что же это получается, Константин Семенович? — сразу начала Зинаида Григорьевна, как только они сели.

С этим учителем она почувствовала себя свободно, совсем не так, как с Натальей Захаровной.

— Что получается? Плохо получается, Зинаида Григорьевна…

— Вот именно что плохо! Только для кого плохо? Мне уже говорила Наталья Захаровна. Ваши воспитанницы даже не спросили директора… делают, что вздумается.

— Это верно, — подтвердил учитель. — Самостоятельные девицы.

— И даже вас не признают! Валя мне говорила, что на этом собрании вы присутствовали.

— Присутствовал.

— Почему же вы не вмешались, не запретили… вернее, не разъяснили им?

— Бесполезно. Все равно бы не послушали.

— Ну что вы говорите, Константин Семенович? — удивилась Белова. — Вот уж я никак не ожидала… Я работаю в школе мальчиков. Мальчиков! — многозначительно повторила она. — И то управляюсь.

— Прежде всего, это доказывает, что вы хороший педагог, Зинаида Григорьевна. А кроме того, воспитательная работа среди девочек, а точнее — девушек, имеет тоже свои трудности. Возьмем для примера вашу дочь. Очень способная девочка, волевая, сильный характер… Но, к сожалению, направлен не по тому руслу…

— Вы считаете, что у нее сильный характер?

— Очень. Самолюбивая, независима и, я бы сказал, несколько упряма. Вам, наверно, с ней трудно? — спросил учитель.

— Очень трудно, Константин Семенович… Очень, очень, — призналась Зинаида Григорьевна.

Ей понравилось, как учитель говорит о Вале. В его тоне мать почувствовала искреннюю заинтересованность и доброжелательность.

— Балуете, наверно, — упрекнул он.

— Не буду скрывать… Да ведь она у меня единственная. Сердце матери… сами понимаете!

— Да! Сердце матери — это корень зла! — неожиданно строго сказал он и, не давая ей опомниться, продолжал: — Вы учительница и должны знать, что воспитатель, если он желает счастья детям, должен воспитывать их не для счастья, а готовить к труду жизни. Помните Ушинского?

— Смутно…

— Очень плохо, что смутно. Каждый родитель должен это знать наизусть. Если вы родили ребенка, то обязаны воспитывать из него полезного члена общества, в котором он живет. А что вы делаете? Что вы сделали со своей дочерью? Вы любите детей, Зинаида Григорьевна, поэтому вы и стали учительницей. Но почему вы можете воспитывать, и, вероятно, неплохо воспитывать чужих детей? Почему вы в состоянии контролировать свои слова, поступки, когда с вами чужие дети? Вы думаете о будущем этих детей и, когда нужно, принимаете какие-то меры, требуете, взыскиваете… Ну, а куда же девается вся ваша педагогика, когда вы сталкиваетесь с родной дочерью? Слепая любовь, сердце матери заставляют умолкнуть рассудок, и вы уже не в состоянии разумно поступать! Кто виноват в том, что Валя не умеет подчинять свои личные интересы интересам коллектива? Кто виноват, что она себя считает исключительной личностью, никого не уважает, ни с кем не считается и никого не признает? Откуда у советской девочки такой эгоизм? Я думаю, что в этом виноваты вы… Можете себя утешать только тем, что вы не одна такая… Скажите мне, Зинаида Григорьевна, любит вас, уважает вас ваша дочь?

— Ну конечно!

— Заблуждаетесь! — уверенно сказал Константин Семенович. — Она вас не может ни любить, ни уважать. Потом, когда она станет взрослей, когда самостоятельная жизнь выправит ее психику, возможно, это и придет, а сейчас — нет. Вы ошибаетесь.

— Как вы можете так говорить? Откуда вы это знаете?

— Это закон. Эгоисты вообще не могут любить, особенно тех, кто сделал их эгоистами. За что она вас должна уважать? За ваше сердце? За то, что вы по своей слабости потакаете ее прихотям? За то, что позволяете ей командовать над собой?

Зинаида Григорьевна сидела молча, опустив голову. В памяти вдруг возникла бесконечная цепь примеров, подтверждающих слова Константина Семеновича. И она почувствовала себя несчастной, обездоленной, одинокой. Дочь, ради которой она жила и работала, действительно не любила ее. Больше того, — она презирала ее за слабость, за опеку, за малоубедительные поучения… Учитель не говорил таких жестоких, беспощадных слов, но она и сама понимала, что это именно так.

— Что же делать, Константин Семенович? — спросила она, с надеждой взглянув в его светлые глаза.

— Что делать? Сдерживайте свое сердце и не считайте свою дочь выдающимся ребенком. Уверяю вас, что таких детей, как Валя, много.

— А как же с исключением?

— Это дело коллектива, и вы в него не должны вмешиваться. Только сама Валя может изменить отношение к себе, если захочет, если поймет, что от нее требуют. Из школы ее никто не исключал. Она продолжает учиться, а если коллектив нашел нужным отстраниться от нее, то я хочу верить, что это ненадолго. Не такой уж она испорченный человек. Если вы хотите помочь нам, то, во-первых, постарайтесь, чтобы чувства матери не заглушали в вас педагога. Затем не пытайтесь внушать ей, что она ни в чем не виновата. Чем раньше человек научится отвечать за свои поступки, тем это будет для него лучше…

За дверью послышался звонок, и Константин Семенович встал.

— Прошу меня извинить, — мягко сказал он. — Но мне нужно на урок. Если хотите, мы поговорим в другой раз… лучше вечером, после уроков. Вы в какой смене работаете?

— В первой.

— Тем лучше. Заходите, — сказал он и направился к двери.

Выйдя из школы, Зинаида Григорьевна оглянулась по сторонам.

Что делать? Идти, как она думала раньше, жаловаться в роно или отложить? Разговор с Константином Семеновичем спутал все ее планы, но на душе было спокойно. И слова горькой правды, сказанные им, не только не убили в ней всякую надежду, но, наоборот, вселили уверенность, что с Валей ничего страшного не случится.

Марина Леопольдовна вошла в класс и сразу обратила внимание на то, что все девушки находятся в состоянии какой-то необычной приподнятости. И одеты они были нарядней, чем всегда. Светлые ленты, выходные платья.

— Садитесь! Собираетесь после уроков в театр? — спросила она Тамару, сидевшую на первой парте.

— Мы и сами еще не знаем, Марина Леопольдовна, театр нам будет или баня!

— То есть как баня? — удивилась преподавательница. — Выражайтесь, пожалуйста, точней. Я ваших сравнений не понимаю.

— Сегодня мы идем на заседание бюро райкома комсомола.

— Значит, заседание комсомола, по-вашему, баня или театр? Похвально!

— Вы не так меня поняли, Марина Леопольдовна. Ним будет баня… Дело в том, что стоит наш отчетный доклад.