Герман Матвеев - Новый директор

Выйдя из канцелярии, Константин Семенович увидел в вестибюле очень высокого, худого, с громадным носом и черными длинными усами человека. В руках он держал поводок, привязанный к ошейнику маленькой длинноухой собаки.

— Тихо, Буян! Не вздумай тут валяться! — низким басом говорил человек, направляясь к лестнице. — Перемажешься, потом не отмоешь.

— Кого я вижу! — воскликнул Константин Семенович. — Товарищ Сутырин!

Человек оглянулся, нахмурился, и вдруг усы его зашевелились:

— Константин Семенович! Какими судьбами? Вот уж не ожидал!

— Здравствуй, мой дорогой!

Они крепко пожали друг другу руки. Буян обрадовался не меньше хозяина и начал прыгать на Константина Семеновича.

— Буян, нельзя! Сидеть! — строго сказал Сутырин, оттаскивая собаку в сторону. — Ты смотри, как он тебя разделал!

Брюки Константина Семеновича были действительно перемазаны мелом.

— Не беда, отряхнется. Ну, а ты как здесь оказался, Аким Захарович?

— Да вот пришел посмотреть… Я же здесь работаю.

— Неужели! И давно?

— Как демобилизовался после войны, так и осел в этой школе. А ты?

— Я тоже собираюсь к вам поступать.

— Да что ты говоришь! Вот это новость! Приятная новость. Значит, опять вместе. С литераторами у нас неважно…

— Ну, а больше здесь никого из нашего коллектива нет?

— Есть. Помнишь историка Холмогорова, Сергея Сергеевича?

— Ну как же! Сережа Холмогоров!

— Теперь уж он не Сережа. Очень постарел, характер испортился, но работает хорошо, и ребята его уважают.

— А что случилось? Почему характер испортился?

— Не знаю. Говорят, что в личной жизни что-то такое… Он ведь замкнутый… Выйдем лучше на воздух или пойдем куда-нибудь в класс. Я всё боюсь: Буяну ты очень понравился…

Они вышли на улицу и сели на скамейку.

Аким Захарович спустил Буяна с поводка, и тот сейчас же побежал по какому-то следу на кучу мусора.

— А ты по-прежнему бобылем живешь? — спросил Горюнов.

— Да.

— И нисколько не изменился… Постой, как же тебя звали ребята?

— Грачом. И сейчас почему-то Грачом зовут.

Константин Семенович долго работал с Сутыриным в одной из школ Петроградского района. Во время войны здание было разрушено фашистской бомбой, и учительский коллектив разошелся по другим школам.

Минут десять вспоминали приятели прежние годы, перебирали знакомых учителей, учеников, дальнейшая судьба которых была им известна.

— Да! — спохватился вдруг Сутырин. — Вера Тимофеевна еще здесь работает. — Помнишь ее? Ну… географа Качалову?

— А-а… Ну как же, как же! Сколько же ей лет сейчас? Она же очень старая!

— Почему старая? В позапрошлом году шестидесятилетие справляли. Бойкая еще!

— Та-ак! — протянул Константин Семенович. — Значит, четверо нас. Я, ты, Качалова и Холмогоров. Это приятно! Познакомился сейчас с Ксенией Федоровной…

— «Колобок», — с теплой улыбкой проговорил Аким Захарович. — Она у нас энтузиастка. Не смотри, что маленькая! Энергии хватит на десять человек. С завучем всё время на ножах, и вообще со многими… Невоздержанная на язык!

— Мне она понравилась.

— Ну еще бы! Ты с ней поладишь.

— А ты по-прежнему рисование и черчение ведешь?

— Да. Переводим бумагу.

— А сам? Пишешь?

— Немножко малюю… от нечего делать, — пробубнил учитель. — Для души.

Буян обследовал кучи и кружным путем вернулся к хозяину. Обнюхав ноги Константина Семеновича, он хотел прыгнуть ему на колени, но раздумал и улегся под скамейкой.

— Ну, а вообще как работается? — спросил через минуту Константин Семенович. — Что-то ты не очень доволен…

— Особенно восхищаться нечем. Я потому тебя и не поздравил. Конечно, я рад работать опять со старым товарищем… Но за тебя мне немного обидно. Ты бы мог и лучшую школу найти. Тебя знают, и любой директор возьмет.

— Помещение мне понравилось.

— А что помещение! Дело не в помещении. Дело в людях.

— Ты расскажи подробней. Чтобы я мог на первых порах как-то ориентироваться.

— Плохо у нас. Константин Семенович. Учителей много, а коллектива нет, Каждый сам по себе. Отбарабанил свое, и стоп! Дальше ни с места. Конечно всё, что положено по штату, у нас есть. С внешней стороны как будто всё в порядке. И газеты выходят, и собрания устраиваем, и экскурсии проводим, и физкультурой ребята занимаются, но всё это как-то формально, без души. Полагается делать, ну и делаем. Придет предписание выставить команду на школьные соревнования — соберем, опросим и выставим. А как они там — нетренированные, случайно подобранные, — никого не интересует. За успеваемость боремся. С лодырями нянчимся. Прикрепляем сильных к слабым, шефство организуем, грозим, стыдим, поощряем Очковтирательством понемногу занимаемся… Если бы не ребята, я бы давно плюнул и ушел куда-нибудь. Так надоело это бесконечное подхлестывание… Просто тоска!

— Ну, а что остальные учителя?

— Они привыкли. Да, да! Представь себе — привыкли… Понимаешь? Втянулись и привыкли. Как будто так и нужно. Некоторые пытаются что-то делать… Агния Сергеевна Брагина, Римма Чистякова, потом две молодых… Насчет Макаренко агитируют, но это, знаешь, как ножом кисель резать. Склок вот много! Директора меняются, и всё неудачно. Сейчас, например, Марина Федотовна. Слышал, конечно!

— Слышал.

— Толстая, ленивая, самодовольная женщина… Когда-то, может, она и была неплохой учительницей, ну, а потом… Черт его знает, почему люди так быстро портятся! Похвалили раз, похвалили два, выдвинули, ну и готово! Успокоилась. Ничего ей больше от жизни не надо. Доросла до своего потолка…

— А кто же у вас управляет школой?

— Завуч. Всё на ней. Умная, молодая, но очень властная, самолюбивая и жестокая. Всем рты заткнула. Как скажет, так и будет! Боюсь, что ее назначат директором. Придется тогда уходить из школы.

— Почему?

— Неинтересно ходить на поводке, Константин Семенович. Вот и Буян у меня тоже не любит. А ведь собака всё-таки, не человек… Теперь понимаешь, почему я тебя не поздравил? — сказал он, похлопав Константина Семеновича по руке. — Есть у нас одна учительница, химичка. Эта особенно мутит… Два раза пытались ее уволить — не вышло! Один раз суд восстановил, а другой — профсоюзная организация, через гороно. Ужасная склочница! Все ее ненавидят, но боятся, кроме, конечно, завуча и директора. С теми она нашла общий язык.

— Н-да! Нерадостными красками ты рисуешь. Картина довольно мрачная.

— Ничего не поделаешь! Вот тебе живой пример… Выбирали в прошлом году комсомольский комитет. Ну доклад об успехах, прения, а потом встает наша директриса и говорит: «Партийная организация и дирекция предлагают выбрать в комитет следующих товарищей»… Прочитала список, а в списке все такие спокойные — вроде Мити Зеленцова.