Эдуард Лабулэ - Сказки

С рассветом проснулась Виолетта, ночевавшая в сарае, взлезла на крышу и стала смотреть кругом, но сколько она ни бегала во все стороны, она всё-таки ничего не увидела, кроме золотых зубцов да пустых садов, Она сошла вниз вся в слезах, несмотря на утешения её трёх друзей.

На дворе, вымощенном серебром, сидели в кружке фрейлины и плели пряжу из шелков и золота.

— Убирайся вон! — закричали они. — Если госпожа увидит твои рубища, она и нас прогонит, Уходи, уходи, дрянной музыкантишка, и возвращайся только тогда, когда сделаешься банкиром или принцем.

— Уходить! — сказала Виолетта. — Нет ещё. Позвольте мне, красивые барышни, послужить вам. Я буду таким тихим и послушным, что вы не раскаетесь, что оставили меня.

Вместо всякого ответа одна из фрейлин встала. Это была высокая, сухая, худая, жёлтая и рябая девушка. Рукой она указала маленькому пастуху на дверь и позвала сторожа, который приблизился, насупив брови и потряхивая алебардой.

— Я пропала! — крикнула Виолетта. — Я никогда не увижу Перлино.

— Виолетта, — строго заметила белка, — золото испытывают на оселке, а друзей в несчастии.

— Это правда! — сказала дочь Чеко. — Навуходоносор! Спокойствие сердца дороже золота!

В ту же минуту пчёлка улетела, и вдруг на двор въехала — неизвестно откуда — красивая карета с рубиновыми дышлами и изумрудными колёсами. Четыре чёрные собачки с кулак величиною везли каретку, а четыре жука сидели верхом, словно жокеи, и правили этим крохотным экипажем. В карете, развалившись на голубых подушках, сидела молодая куличка в маленькой розовой шляпке и в таком длинном шёлковом платье, что оно падало на два колеса. В одной лапке у дамы был веер, а в другой флакон с духами и кружевной платок — с вышитым вензелем; рядом с ней, полузакрывшись широкими кружевами, сидел со скучным выражением в лице и с мертвенными глазами филин. Он был лыс и до того стар, что его клюв расходился, словно пара раскрытых ножниц. Повенчавшиеся супруги делали свои свадебные визиты. Это был брак по моде, брак, очень любимый Звонкой Монетой .

При виде этого чуда крик радости и восхищения раздался по всему замку. Тюремщик от удивления выронил из рук свою пику, а фрейлины бежали за каретой, которая неслась галопом, словно бы везли турецкого императора или самого чёрта Этот шум испугал Звонкую Монету (она всегда боялась, что её хотят уморить), и барыня в гневе выбежала на двор и хотела немедленно же выгнать вон своих фрейлин. Она платила за то, чтобы её уважали, и требовала за свои деньги уважения.

Но когда она увидала каретку, когда филин поклонился ей, кивнув клювом, а молодая куличка три раза махнула платком с самой восхитительной непринуждённостью, злость Звонкой Монеты исчезла, как дым.

— Мне нужно это! — крикнула барыня. — Что это стоит?

Голос маркизы испугал Виолетту, но любовь к Перлино придала ей храбрости, она отвечала, что, несмотря на её бедность, она любит свою игрушку более чем золото всего света и не продаст её даже за весь замок Звонкой Монеты .

— Экое дурацкое тщеславие у нищих! — шепнула барыня. — Одни только богачи имеют святое уважение к золоту и из-за червонца сделают, всё что угодно. Мне нужна эта карета, — сказала она угрожающим тоном. — Чего бы ни стоило, я приобрету её.

— Маркиза! — отвечала взволнованная Виолетта. — Я не хочу её продать — это правда, но я с радостью предложу её вашему сиятельству, если вы мне окажете одну услугу.

— Верно, будет дорога эта услуга, — подумала маркиза. — Ну говори, чего ты хочешь?

— Маркиза! — сказала дочь Чеко. — Говорят, что у вас есть музей, в котором собраны все редкости мира — покажите-ка мне музей. Если в нём есть что-нибудь чудесней моей каретки — она ваша!

Не сказав ни слова, Звонкая Монета только пожала плечами и повела Виолетту в большую галерею. Другой подобной галереи на свете не было. Маркиза показала Виолетте все свои богатства: звезду, упавшую с неба, ожерелье из лунного света, сплетённое в три ряда, чёрные лилии, зелёные розы, вечную любовь, негоревший огонь — словом, много всяких редкостей; она не показала только одной вещи, занимавшей Виолетту, — Перлино. Его в галерее не было.

Маркиза искала в глазах маленького пастуха знаков восхищения и удивления и была поражена, заметив его хладнокровие.

— Ну, все эти чудеса, конечно, не то, что твои четыре собачки. Карета моя! — сказала маркиза.

— Нет, — ответила Виолетта. — Всё ваше мёртвое, а моё всё живое. Ваши каменья и кремни, не могут сравниться с моим филином и куличкой, которые так живы, так натуральны, что кажется, будто сейчас только кто-нибудь их кинул на улицу. Искусство ничего не значит подле жизни.

— Только-то? — заметила маркиза, — Ну хорошо, я покажу тебе маленького человечка, сделанного из сахара и миндального теста, который поёт, как соловей, и рассуждает, как профессор.

— Перлино! — вскрикнула Виолетта.

— А, фрейлины уже говорили о нём! — заметила маркиза и посмотрела на маленького пастуха с подозрительностью. — Я раздумала, — прибавила она, — уходи отсюда, я не хочу твоих детских игрушек.

— Маркиза! — сказала Виолетта, дрожа от волнения. — Позвольте мне поговорить с этим чудом — Перлино и возьмите карету.

— Нет! Убирайся вон и бери с собой твоих дураков.

— Позвольте хоть посмотреть на Перлино!

— Нет, нет! — отвечала маркиза.

— Ну только позвольте хоть провести ночь у его дверей! — заплакала Виолетта. — Посмотрите, какой игрушки вы лишаетесь, — прибавила она, становясь на колено и отдавая карету Звонкой Монете. При виде игрушек маркиза поколебалась; потом улыбнулась, мгновенно отыскав средство обмануть Виолетту и иметь задаром игрушку, которую так хотела.

— По рукам! — сказала она, взяв карету. — Ты эту ночь будешь спать у дверей Перлино, ты даже его увидишь, но я запрещаю тебе говорить с ним.

В тот же вечер маркиза позвала Перлино с собой ужинать. Когда она его заставила вдоволь покушать и выпить, что было очень легко сделать с таким сговорчивым малым, она налила превосходного каприйского белого вина в великолепную чашу и, вынув из кармана хрустальный ящичек, она взяла оттуда красноватый порошок и кинула его в вино.

— Выпей, мой милый, — сказала она Перлино, — и передай мне твои качества!

Перлино, исполнявший всё, что ему приказывали, выпил вино залпом.

— Пуф, пуф!.. — крикнул он. — Это отвратительное питьё! Оно отзывается грязью и кровью. Это яд!