Андрей Воронин - Инструктор. Первый класс

— Я настаиваю на другом. — Забродов поставил чайник на плиту, зажег газ и сейчас же с удовольствием закурил. Мещеряков последовал его примеру: пока в квартире находился Аполлон Романович, оба воздерживались от курения. — Я лицо приватное и могу себе позволить доверять мнению видного специалиста, даже если оно высказано в устной форме, а не изложено на бумажке с печатью. Как будто бумага не может лгать! Так вот, платил я не за бумагу, а за экспертизу, и речь, как ты сам прекрасно понимаешь, вовсе не о деньгах. На чем я настаиваю, так это, чтобы ты до поры до времени воздержался от размахивания этой бумаженцией. Ты не хуже меня представляешь, что будет, если она прежде времени выплывет наружу. Начальственный гнев, финансовые проверки, газетная шумиха, истерики по телевизору — словом, буря в стакане воды. Фирму-импортера возьмут за хобот и станут трясти, как грушу. Естественно, данное ответственное занятие поручат одному из заинтересованных ведомств, и ты отлично знаешь, к чему это приведет: совершив необходимый набор ритуальных телодвижений и получив приличный откат, руководство упомянутого ведомства тихо спустит дело на тормозах. Как только поднимется шум, убийца ляжет на дно, и тогда его поминай как звали. А ведь нас, если я правильно понял, в первую очередь интересует именно убийца, а не то, каким манером дорогое бургундское вино превращается в дешевое грузинское.

— Опять грузины, — морщась, как от кислого, проворчал Мещеряков. — И какая муха их укусила? Будто сбесились, ей-богу!

— Ничего они не сбесились, — пожав плечами, возразил Забродов. — Просто всем нам давно пора проснуться и избавиться от имперских пережитков в сознании. А то привыкли, понимаешь, считать, что вся Грузия — это что-то вроде большого ансамбля народной песни и пляски, а грузин — этакий плюшевый мишка с усами и кинжалом. Снаружи чернявый, воинственный и горячий, а внутри — белый и пушистый. И, само собой, лучший друг русского человека, глядящий на него снизу вверх, — как же, русский все-таки, старший брат и, быть может, даже из самой Москвы… А это, друг Андрюша, кинематографический образ, созданный в известные нам времена и по приказу известных нам людей. Ты напрягись, вспомни двух самых знаменитых в новейшей истории России грузин. Фамилии их помнишь? А я тебе напомню: Джугашвили и Берия. Эта парочка столько русских извела, что по сравнению с ними те головорезы, за которыми ты давеча по горам гонялся, как раз и есть самые настоящие плюшевые медвежата. А ты говоришь, сбесились… Просто они — православные, и мы на этом основании привыкли думать, что они с нами заодно. А такие вещи в наше время уже не работают.

Его пламенная речь была прервана свистком закипевшего чайника.

— Цыц, — сказал Забродов чайнику, выключая конфорку. — Сам знаю, что ничего умного или хотя бы нового я не говорю, но это вовсе не значит, что меня надо освистывать.

— Драть тебя надо, а не освистывать, — заметил Мещеряков, ввинчивая в донышко пепельницы окурок.

— А не поздно? — с усмешкой спросил Забродов, ораторский пыл которого угас так же быстро, как разгорелся.

— Поздно, пожалуй, — с огромным сожалением согласился генерал.

— Ты вот что, твое превосходительство, — деловито сказал Илларион, заливая кипяток в заварочный чайник. — Подсуетись-ка, будь ласков, насчет оперативных документов. Примерный список необходимых бумаг я уже составил. Пусть наши спецы глянут опытным глазом, подправят, если нужно… Только ксивы требуются качественные, чтобы выдержали любую проверку. В общем, как в тылу врага.

— У нас других не делают, — заметил Мещеряков.

— Вот и хорошо, вот и слава богу, — накрывая заварочный чайник сложенным вчетверо кухонным полотенцем, покивал головой Забродов. — Сейчас чайку попьем и все обсудим… Или лучше все-таки вина? Не пропадать же добру! Тем более что яда в нем нет, это доказано…

— Алкоголь сам по себе яд, — заявил Мещеряков. — И потом, ты извини, но я на это вино, если честно, смотреть не могу — с души воротит…

— Если честно, меня тоже, — признался Забродов и, усевшись за стол, закурил новую сигарету.

— Значит, говоришь, двадцать тонн, — тоном спокойной констатации повторил Игорь Витальевич Климов.

Он сидел в вертящемся кожаном кресле с высокой спинкой, повернувшись боком к столу, а заодно и к партнеру, и с задумчивым, странно умиротворенным видом смотрел в окно, за которым с низкого серого неба сыпался мокрый снег. Касаясь стекла, снежинки мгновенно таяли и, собравшись в тяжелые капли, медленными извилистыми струйками стекали вниз.

Виктор Мухин озадаченно поскреб согнутым мизинцем коротко стриженную макушку и неуверенно кашлянул в кулак. Он ожидал взрыва — визгливой брани, ударов пухлым кулачком по столу, жалоб, угроз, — а вместо всего этого получил реакцию, которую можно было считать нулевой, как будто предложил приобрести не двадцать тонн левого сырья весьма сомнительного происхождения, а новый скоросшиватель или набор шариковых ручек.

— Ага, — сказал он с осторожным энтузиазмом, — двадцать. Товар — высший сорт, документы, как всегда, в полном порядке, комар носа не подточит. Он уже в пути. Цена, как всегда, копеечная, а прибыль…

— Прибыли не будет, — все тем же спокойным, констатирующим тоном перебил его Климов, по-прежнему глядя в окно.

Муха на всякий случай проследил за направлением его взгляда, но, как и следовало ожидать, не увидел за окном ничего нового. Там виднелись мокрые плоские крыши цехов и ангаров промзоны. На черном рубероиде свинцово поблескивали продолговатые лужи и серели островки тающего снега, разновеликие трубы вытяжной вентиляции торчали кверху, как растопыренные, окостеневшие пальцы мертвецов, а кожухи вентиляторов напоминали раковины гигантских ископаемых улиток. Мир снаружи был окрашен в различные оттенки серого цвета и смазан, как на экране старого черно-белого телевизора с севшим кинескопом. Лишь вдалеке, на почти невидимой трубе котельной, тревожно рдел красный огонь, зажженный, несмотря на дневное время.

— Почему это не будет прибыли? — начиная предчувствовать недоброе, осторожно спросил Мухин.

Климов наконец повернулся к нему лицом. Анфас его бледная одутловатая физиономия выглядела еще более умиротворенной, чем в профиль. Узел галстука был ослаблен, воротник сорочки расстегнут; глаза поблескивали из-под полуопущенных век, отражая свет горевших под потолком люминесцентных ламп, на губах играла печальная полуулыбка.

«Чего это он нанюхался?» — тревожась все сильнее, подумал Мухин.

— Ты где пропадал-то? — вяло поинтересовался Климов и, наклонившись, принялся рыться в правой тумбе своего массивного письменного стола.