Николай Иовлев - Поединок

Помню, словно в тумане, как именно в эти дни, обезумевшего от страшных видений, красноглазого от бессонных ночей, истощенного, скрюченного от боли в мышцах, суставах, позвоночнике, отупевшего, оглохшего, оскотиневшего от всего этого вместе взятого, меня водили под конвоем по тюрьме — снимали отпечатки пальцев и фотографировали в профиль и анфас.

В конце концов — на вторые, третьи, а может, и четвертые сутки истязания моего духа и плоти — сокамерники вызвали мне врача. В причине недуга сознаться я посчитал ненужным и даже опасным, а тюремный врач, спросив, сколько дней перед попаданием сюда я пил, и услышав в ответ, что пил я месяц, ушел. Некоторое время спустя местный коновал вновь явился по мою душу — сделать укол и сделал его в мое оголенное плечо — через раскрытое окно кормушки. Я тотчас уснул, а когда, проснувшись в невероятном отупении, вновь ощутил натиск ломок, надзиратель опять пригласил доктора. Тот сам не пришел, прислав кого-то рангом пониже. Кого именно — никто так и не увидел, потому что укол мне опять был сделан через кормушку. Помимо этой процедуры благодетель сыпанул мне в ладонь несколько разнокалиберных таблеток, не сообщив даже способа их употребления. Я принимал лекарства вместе с чаем. Они помогли: спал я как убитый. Проснувшись, разбуженный для приема пищи, глотал набор таблеток, запив его чаем, мыл за всеми посуду — и вновь заваливался на матрац…

К тому периоду, когда сплошная облачность в изможденном моем сознании стала понемногу пропускать слабенькие лучики здравого смысла, относится и первый вызов к следователю. Однажды днем, вспугнув мой тяжелый поверхностный сон, в двери с лязганьем открылся черный квадрат кормушки, в котором появилось лицо надзирателя:

— Лебедев Юрий Николаевич!

— Я!..

— На вызов.

Я встал с матраца. Меня тут же качнуло, по телу побежали мурашки, лоб налился тяжелым туманом, но все это выглядело чепухой по сравнению с вопросом: куда это?

— На исповедь тебя, — крикнул кто-то из глубины камеры. — Требуй доктора. По закону положено. Без доктора ничо следаку не говори!

Под доктором подразумевался, как видно, адвокат.

Шагнув в раскрытую дверь за порог камеры, я тотчас навалился плечом на стену, пережидая приступ головокружения.

— Руки за спину. Вперед! — скомандовал надзиратель.

Он вел меня по металлическим мосткам тюрьмы, по узким коридорам, где в окнах, хоть и зарешеченных, стояли обыкновенные стекла, сквозь которые можно было, успеть на ходу увидеть часть тюремного двора с его хаотичными постройками различных эпох, грязные сугробы снега, костлявые силуэты тополей… — в глухой сумрачный коридор. В кабинет следователя.

Следователем оказался парень лет двадцати пяти, а то и меньше. Как видно, чтобы прибавить себе возраста, он отпустил усы, совершенно ему не шедшие. Держаться старался с напускной важностью, желая, судя по всему, походить на человека, давно уже искушенного в своем деле. Предложив мне сесть на привинченный к полу табурет, следователь какое-то время изучающе смотрел на меня, словно обдумывая, с чего начать допрос, и наконец, напустив на себя важность, выдал:

— Больше расскажешь — меньше получишь.

Я тотчас понял, что фразу эту следователь подготовил заранее и не начинал допрос лишь потому, что ее употребление казалось ему фальшивым, никак не увязываясь с моим обликом доходяги. Вероятно изучив предварительно материалы дела, следователь ожидал увидеть этакого крепыша, запросто нападающего на матерых бандитов и даже целые отделения милиции. А предстал перед ним какой-то чуть ли не дистрофик с мутными глазами.

Изливать душу перед этим молокососом мне что-то не захотелось. Вспомнив напутствие сокамерников, я решил им воспользоваться:

— А если ничего не расскажу?

— Тогда готовься заниматься прополкой тайги. Оформлю тебя на полную катушку. — Фраза была, судя по всему, тоже дежурной.

— В таком случае для начала я требую адвоката. Занесите, пожалуйста, в протокол: без адвоката я не скажу ни слова.

Пожав плечами, следователь вызвал надзирателя, и меня увели обратно. Сокамерники мое поведение одобрили, а я опять завалился спать.

Через три-четыре дня, когда туман в башке понемногу уже развеивался, а сам я перебрался с матраца возле унитаза в проход между кроватями — ввиду постепенной циркуляции постояльцев камеры, — меня снова позвали на выход, только на этот раз не к следователю, а к адвокату.

Им оказался толстенький и маленький, трехподбородочный — ни дать ни взять колобок — мужичок лет с полсотни. Тонкоголосый и нервически дерганный. По всему походило, что в защитники ко мне он не набивался, и его принудили к этому определенные обстоятельства. Выслушав мою печальную исповедь, Колобок занервничал более обычного и пронзительно заголосил на визгливой ноте:

— И вы хотите, чтобы я тягался с этой мафией? Да они меня вместе с вами и судом в придачу в порошок сотрут!

Колобок научил меня, как квалифицированно добиться замены адвоката, и укатился восвояси.

Следующий мой защитник показался человеком мужественным, не в пример предыдущему. Рассказывая ему все как на духу, я боялся, что он споткнется о первый же камень преткновения — инцидент в ментовке, а второй — выстрел в Щавеля — его просто добьет. Не говоря уже о моем пагубном пристрастии к наркотикам. Но Михаил Абрамович, как он представился, — высокий и стройный, я бы сказал — статный и видный мужчина лет пятидесяти пяти, с гладким, почти без морщин лицом и подвижными глазками под кустистыми бровями, выслушав меня внимательно и подобострастно улыбнувшись, заявил, что видал он злодеев и посерьезней меня, а банды Щавеля он и вовсе не боится. Видал он, мол, банды и покруче. Будем, сказал Михаил Абрамович, бороться — и против ментов, и с братанами. Щавель, как оказалось со слов Михаила Абрамовича, жив, уже выписался из больницы, обращаться с заявлением в милицию отказался, однако дело против меня все же возбуждено — в том числе и по этому факту.

— Будем работать! — улыбнулся мне Михаил Абрамович. — И не из таких паутин выпутывались.

Впечатление на меня Михаил Абрамович произвел более чем благоприятное. Его низкий ровный голос, несомненный, едва ли не гипнотический талант убеждения, твердая уверенность в успехе, судя по всему, немалый опыт и — главное — какая-то внутренняя невозмутимость, основанная, надо полагать, на опыте и профессиональных знаниях, внушили мне неподдельный оптимизм. «И откуда только взялся мне в подмогу этот супермен? — недоумевал я. — Такой любой суд на свою сторону привлечет одним только обаянием, а уж если запустит в ход связи, дело мое просто обречено на успех».

Про убийство Настюхи я рассказал Михаилу Абрамовичу в первую очередь, ведь с него-то, собственно, и началась вся эта уголовщина. Адвокат соболезнующе качал головой, делал какие-то пометки в блокноте и обещал содействие в расследовании этого циничного убийства.