Александр Афанасьев - Счастье волков

Тогда Назим и решил, что он станет полицейским и будет искать того мужчину и защищать людей от таких, как этот мужчина.

Так как он закончил хорошую гимназию и в совершенстве знал немецкий, его взяли в полицейскую академию, потом включили в состав группы, отправлявшейся в Германию на длительную стажировку… отношения Турции с Германией исторически были очень тесными. Его стажировка пришлась на время разгула албанских и югославских банд, и за два года он много чему научился у криминального комиссара Гамбурга Людвига Вермеера. А по возвращении на родину его перевели в отдел сотрудничества с Интерполом, где он боролся с международной наркомафией. Он был удачливым и цепким полицейским…

Но он избегал приходить домой, потому что приходилось смотреть в глаза матери и каждый раз отвечать на ее молчаливый вопрос — нет, мама, не нашел.

Я его не нашел.

И сегодня ему предстояло снова посмотреть в глаза матери…

Дверь открыл отец. Он постарел, но не так сильно как мама, и был крепким стариканом, полностью лысым, с ястребиным взглядом, совсем не подходящим бывшему бухгалтеру. Он пил виски, ругал Эрдогана и ходил на эту проклятую площадь в кафе, где боролся за экологию и где собирались такие же идиоты, повернутые на защите окружающей среды…

— Папа…

— Проходи, раздевайся. Смотри, кто к нам приехал…

— Брат…

В коридор их квартиры вышел похожий на него, но более приземистый, крепкий…

— Мустафа!

— Ты все еще служишь?

— Вот только что ушел…

— А я новое назначение получил.

— Какое?

— Теперь я отвечаю за борьбу с мафией во всем Стамбуле.

— Поздравляю…

Мустафа был третьим из братьев. Средним. Почему-то он всегда сторонился и Али и Назима… Назим не мог припомнить, чтобы они когда-то гуляли вместе. Он все время что-то читал… и какое же было удивление родителей, когда Мустафа завербовался в армию вместо того, чтобы идти в университет.

Они сидели на крыше и курили, передавая друг другу самокрутку — одну на двоих. Назим давно не курил, — и теперь табачный дым неприятно драл горло. Щипал глаза.

Они сидели на крыше пятиэтажки — той самой, в которой оба они родились, в которой провели свое детство и юность. В этой пятиэтажке продолжали жить их родители, в то время как они давно выпорхнули из гнезда…

— У тебя проблемы? — спросил Назим, передавая самокрутку.

Брат затянулся, прежде чем ответить.

— Проблемы… ну как тебе сказать.

— Скажи как есть.

Брат невесело усмехнулся.

— Проблемы сейчас есть у всех, ты не заметил? У всех турок сейчас проблемы.

Брат служил в коммандос. Они не говорили матери, чтобы не пугать и не расстраивать ее, но это было так. А коммандос — турецкие специальные силы — приняли самое активное участие в попытке переворота 2015 года. В них было много националистов, а Султан был против национализма. По сути, тогда в трагической схватке столкнулись две турецкие идентичности — турки как нация и турки как мусульмане…

Переворот мог бы закончиться совсем иначе. Султан был в то время в горном отеле, там был какой-то экономический форум. Первым своим шагом заговорщики решили его захватить. Отряд спецназа вылетел на нескольких вертолетах, но когда вертолеты приземлились, Султана уже не было. Он покидал это место с такой спешкой, что большая часть охраны не успела уйти из отеля и вступила в бой с десантной группой заговорщиков… но Султана в отеле уже не было, его кто-то предупредил. Кто-то, кто решил, что он сначала раб Аллаха, а потом и все остальное…

Заговорщики вывели на улицы войска — и тут их поджидал второй сюрприз. Турецкий народ, турецкая улица, та самая, которая раньше была безучастным наблюдателем, с голыми руками пошла на танки и вооруженных солдат. А солдаты не готовы были стрелять в толпу, пока та не побежит. Потому что это был не Тегеран семьдесят восьмого. Времена изменились.

И третий просчет заговорщиков — изменилась Европа. Если в 1980 году она спокойно восприняла переворот генерала Кенана Эврена только потому, что он был правый и против коммунистов, то теперь Европа в принципе не была готова принимать власть, пришедшую в результате военного путча. Даже если это власть прогрессивная и проевропейская.

Несмотря на отчаянные меры отдельных людей, по оппозиционной телестанции нанесли удар боевые вертолеты — переворот провалился за два дня. Это был не Тегеран семьдесят восьмого.

Дальше была трагедия, были мечущиеся вертолеты с заговорщиками, один из которых сел даже в Греции, были массовые аресты — весь мир облетела фотография, как турецкие военные сидят на полу со связанными руками и смотрят на портрет Султана — это такое идейно-политическое воспитание по-османски. Многие пошли в тюрьму до переворота, еще больше после. Именно с того момента были омрачены отношения с Соединенными Штатами — все заговорщики были с совместной базы Инжирлик и там же они скрывались. Но самое главное — Султан больше не доверял армии. А в автократической системе власти, которую он выстроил, недоверие Первого было приговором, было пятном на всех и на каждом. И самое большое недоверие было как раз к специальным силам, где служил его брат…

— Но у всех они разные.

— Ошибаешься, — брат глубоко затянулся, — одинаковые. И у них есть имя.

— Не уверен, что я хочу его знать.

Назим решил сменить тему — про политику говорить было небезопасно даже здесь.

— У нашей Альсии новый бойфренд.

— Вот как? Который?

— ???

— Который по счету.

— Не говори так про нашу сестру. Его зовут Моше.

— Как?!

— Моше…

— Он что…

— Да. У него ресторан… недалеко отсюда… но он не израильтянин, он, кажется, американский еврей. У него гражданство США.

— Даже так…

— Я был у него в кафе. Его заведение называется «Вино и олива».

— Вино? Он что, подает вино?

— Да, это же европейская часть. Вино, кстати, неплохое…

— Не сомневаюсь…

Брат бросил окурок в колодец двора — и они оба проследили за тем, как огненная точка канула во тьме.

— Пошли в дом.

Утро у криминального комиссара Хикмета не заладилось — в азиатской части города произошла серьезная перестрелка. Египетская банда делила территорию с чечено-узбекской. Четыре трупа — хорошее начало работы…

Было еще темно, когда он приехал на место. Скорые уже уехали, но полицейские машины остались, и их медленно вращающиеся мигалки синими всполохами высвечивали старые стены домов. Полицейские толпились у машин, кто-то расставлял на проезжей части цифры с номерами улик…

Комиссар Хикмет вышел из машины. Болела голова. К нему подошел комиссар Бюль из местного полицейского участка.