Александр Афанасьев - Счастье волков

…

— А разве что-то другое было, эфенди?

Комиссар посмотрел в глаза полицейскому, затем резко развернулся и пошел на выход.

Если вам надо узнать, что происходит в квартале, ищите кафе, где собираются старики. Его хорошо заметно — по тому, как собираются на улице люди. Вроде и не заказывают ничего, но кафе никогда не разорится. Это общественное мнение, тут и судят, и выносят приговор. И если в таких районах, как Левент, можно на это наплевать, то тут — нет.

Он с визгом тормозов резко остановил автомобиль, хлопнул дверью, подошел ближе. Собравшиеся — уважаемые люди, отцы семейств — смотрели на него.

— Закон… — сказал комиссар Хикмет после почти минуты молчания, — возможно, и не таков, как нравится вам. Закон не может нравиться всем. Но он таков, как он есть. И все обязаны его соблюдать. Иначе что станет с нами? С нашим обществом? С нашей страной?

Люди молча смотрели на него.

— В кого мы превращаемся? На ваших глазах жестоко избили человека, который ничего вам не сделал. Который кормил вас. Который мечтал о том, чтобы открыть много ресторанов — не в Берлине, не в Париже — здесь и дать многим туркам работу. И так мы ему должны отплатить? Почему вы не пойдете в полицию и не скажете правду?

…

— Я комиссар криминальной полиции. Кто видел совершившееся здесь преступление?

Люди молчали. Потом один из них сказал:

— Не бери жидов в друзья, они друзья один другому.

Комиссар Хикмет немного пришел в себя только в маленьком кафе на берегу Босфора, на съезде с авеню Кеннеди — он приходил сюда редко, только когда совсем было плохо. Хозяин, видя его состояние, просто оставил на столе кофейник, чтобы клиент сам себе наливал, и оставил его в покое. Комиссар наливал себе чашку за чашкой горячего до тошноты кофе, смотрел на Босфор. На чаек. На блики солнца, играющие в волнах. На снующие туда-сюда пароходы.

И ощущал себя очень одиноким…

Так получилось, что турки как бы разделены на два народа. Это еще в девятнадцатом веке было, но сейчас проявилось особенно ярко.

Есть турки европеизированные. Которые посылают детей учиться в западные университеты — в Париже в девятнадцатом веке в каждом университете были турецкие студенты. Те, кто принимает религию именно как религию, а не как образ жизни. Офицеры — Ататюрк делал все, чтобы армия была европейской. Представители бизнеса. Вообще, гражданское сообщество, молодежь. Турция стала членом НАТО и едва не стала членом ЕС усилиями этих людей.

И есть Турция глубинная. Деревенская. Кондовая. Люди, которые переселились в города и живут в них вторым, а то и третьим поколением — но остаются глубоко деревенскими людьми.

Они почти всегда глубоко религиозны. И фанатично защищают себя, свой квартал и свою страну от чужаков. От любых чужаков. От евреев, от греков — им разницы нет, они всегда готовы бить и громить. И громят. Ксенофобия, расовая и религиозная ненависть — это образ их жизни. Им плевать на весь мир, они защищают свой маленький квартал с покосившимися домами. Как раз из такого района Султан — говорили, он уже в подростковом возрасте верховодил шайкой маленьких воришек.

В свое время огромную роль в европеизации Турции сыграли трудовые мигранты. После чудовищной войны Германия потеряла немалую часть мужского населения, и чтобы восполнить нехватку рабочих рук, стали выдавать визы для рабочих, в основном для турок. Современная Германия построена руками не только немцев, но и турок. Многие там и остались, некоторые мигранты во втором-третьем поколении занимают уже политические посты.

Но сейчас и это сломалось. Сейчас в Германию едут получать пособия, а не работать, перевозят туда семьи, рожают там детей, чтобы не депортировали, да и пособие больше. Женщины регистрируются как многодетные матери и получают пособия, мужчины сидят на их шее, целыми днями торчат в кафе или мечети. Годами не работают. Эти не только не становятся европейцами — они привозят в Европу свою деревню, свой религиозный квартал. Между той, первой диаспорой и этой существует плохо скрываемая вражда, у них даже социальные клубы — разные. Первая диаспора, у кого все еще есть турецкие паспорта, проголосовала за проевропейских политиков, вторая почти поголовно — за Султана.

А кто он?

Его семья всегда была проевропейской, а иначе было нельзя. Отец чиновник, если бы он был соблюдающим — могли бы тут же уволить. Он сам прошел долгую практику в Германии, немецкий и английский языки для него не менее родные и знакомые, чем турецкий.

Но сегодня он почувствовал, насколько он чужой в своей стране. Эти люди смотрели на него не как на защитника, а как на оккупанта. Им не нужен был его закон. У них был свой. И по их закону правосудие как раз свершилось. Жида выгнали из их маленького мирка и дали ему хороший урок. Чтобы он больше не смел открывать рестораны в их районе и кормить их. Прокормимся сами.

Уволиться?

Но кто тогда будет отстаивать закон? Они?

Он в одной книге читал — зло торжествует, если добро бездействует.

Нет, надо оставаться. А вот Альсия… может, и правильно будет, если она уедет. Она принадлежит к тому, другому миру ничуть не меньше, чем он сам. Но она еще и женщина. В Турции женщина подчиняется мужчине, и иначе быть не может. А она не сможет. Точно не сможет…

Комиссар подложил под кофейник купюру, в последний раз посмотрел на Босфор и пошел на выход…

Ближе к вечеру случилась еще одна разборка. Застрелили некоего Абу Вала, прямо посреди бела дня. Он вышел из кафе при мечети и садился в свой джип, когда проезжавший мимо мотоциклист несколько раз выстрелил в него. Насмерть.

Абу Вал был непростым человеком — он был из сирийского приграничья, контрабандист, одновременно с этим — соблюдающий. В криминальном мире он выполнял непростую функцию посредника между самыми разными силовыми группами интересов. Обычный криминал, вооруженные националисты, контрабандисты, вооруженные исламисты. Убийство посредника могло быть частью усилий по развязыванию криминальной бойни в Стамбуле.

Вообще все сильно походило на то, что криминальная война за азиатскую часть либо началась, либо вот-вот начнется.

Инспектор Демир подошел к нему, держа пистолет на шариковой ручке, продетой в спусковую скобу.

— Сбросил на перекрестке. Ушел по направлению к проспекту Багдади. Сейчас отсматриваем камеры…

Пистолет был «Зиг‐226». Но явно не оригинал — иранская копия. Из Сирии они идут потоком на черный рынок, потому что этим пистолетом вооружены стражи исламской революции. И Хезболла.

— Три выстрела на ходу, ни разу не промахнулся. Профи.

— Отдайте на экспертизу.

— Слушаюсь. И… эфенди комиссар?

— Да?

— Согласно вашему указанию я взял у компаний сотовой связи списки абонентов, находившихся в районе… ну там, где…